— Да, солнышко, — ответила она тихо, но без колебаний. Её рука поднялась, чтобы погладить его волосы. — Он будет. Не сразу. Не сегодня, может быть, не завтра. Но со временем — да. Он для этого нас и похитил. Для этого держит. Для этого кормит. Не из доброты. Не из жалости. Из расчёта. Он готовит нас, чтобы использовать полностью. Как на тех фото. Чтобы все наши… все наши дырочки заработали.
Она помедлила, глядя на него — не мимо, не в сторону, а прямо, в упор, как смотрит в глаза человеку, которому нужно сообщить, что лекарство закончилось, а болезнь — нет:
— Ты же видел на фото — они были здесь. В этом бункере. На этой скамье. Он играл с ними точно так же. Но что-то пошло не так. Может, они стали сопротивляться внутри. Может, перестали слушаться. Может, вдруг решили что могут победить. А может… просто сдались и умерли внутри, как мы сегодня видели на фото. И стали бесполезны. И он просто… заменил их. Нами.
Она положила руку ему на щеку — не для ласки, а для контакта, чтобы он чувствовал: она здесь, она в этой реальности с ним, и добавила, чуть тише, но отчётливее:
— Для него мы — всего лишь пять дырочек, Том. Три моих. Две твоих. Но для нас — это всё, что у нас есть. Наше оружие и наша слабость. И мы должны пройти через это. И они должны работать. Бесперебойно. Потому что это наш единственный шанс выжить и дождаться, пока нас найдут. А для этого… нам нужно принять всё, что он захочет с нами сделать. Всё. Без исключений.
Эмили смотрела прямо в глаза сына.
— Понимаешь, что это значит? Это значит, что нам нельзя бояться того, что будет. Надо… принять это. Том… солнышко… это всего лишь — лишь дырочки. И если цена нашего выживания — заключается в лишь том, что бы принимать в себя члены… то нам крупно повезло. Это такая малая цена. И в этом — наш шанс.
Она не сказала мы выберемся, во что она уже не верила. Она сказала у нас будет шанс.
Эмили обняла его крепче, прижала к себе, и прошептала, голос стал низким, почти хриплым, наполненным новой, ужасающей интимностью:
— И знаешь, что, малыш — одна из этих дырочек — специально для тебя… Чувствуешь, какая она мокрая? Как она принимает тебя… как ждёт, когда ты заполнишь её своей спермой?
Она наклонилась, прижалась губами к его уху, и продолжила, не шёпотом, а с той похабной, почти животной прямотой, с которой говорят в темноте, когда больше нечего терять:
— Ты родился в этой дырочке… И вот ты снова входишь в неё… Она — твой дом, малыш… Твой родной дом…
Том задвигался всё быстрее, обхватил её за плечи, прижался лбом к её шее, и в самый пик напряжения, когда дыхание сбилось, когда яички подтянулись к телу, прохрипел, голос сорвался, но в нём не было уже ни страха, ни вопроса — только признание неизбежного:
— Мам… я кончаю…
Эмили не отстранилась. Она поцеловала его и прошептала:
— Кончи в меня, малыш… кончи в свою маму…
Он не вскрикнул. Не дёрнулся. Только вдавился в неё до упора, выгнулся, и густая, тёплая струйка хлынула внутрь, и она чувствовала каждую каплю.
Том молча сполз вниз, лег между её ног и начал вылизывать: язык проходил по малым губам, вглубь, к клитору, потом вниз ко входу, высасывая остатки своей спермы, пока кожа не стала гладкой, блестящей, чистой.
Потом они поели — быстро, молча, как всегда, — и сели рядом, плечо к плечу, бёдра почти касались, ноги Эмили были слегка разведены, как требует правило.
Но Том был напряжён. Внешне — спокоен. Внутри — как туго натянутая струна, готовая лопнуть.
Эмили почувствовала это напряжение всем телом, будто оно исходило от него волнами.
— Малыш… — тихо спросила она, — что случилось?
— Ничего, — ответил он, сухо, без интонации, как будто выдавливал слова из себя.
Она не стала настаивать. Не стала давить. Она просто обняла его одной рукой за плечи, а другой взяла его руку, мягко положила себе между ног, чуть надавила, введя его пальцы внутрь себя — не резко, не глубоко, а ровно настолько, чтобы он почувствовал её тепло, её влажность, и сказала, голос стал низким, почти хриплым:
— Просто попробуй… какая я мокрая.
Член у него сразу встал — твердый как камень, с багровой головкой. И он переместился между её ног, вошёл в неё до самого основания, одним движением, и начал трахать ее — не с яростью, не с отчаянием, а как будто пытался этим заглушить то, что мучило его. Но в какой-то момент он не выдержал — прижался лбом к её лбу и выдохнул:
— Мам… я просто взял его член… Я даже не сопротивлялся… Я так боялся боли… шокера… что просто… взял его…
— Я горжусь тобой, — сказала Эмили, прижав его к себе крепче, пальцы впились в его спину, — ты очень сильный. Ты поступил как настоящий мужчина, ты спас нас.
— Мам… — его голос дрогнул, не от слёз, а от стыда за себя, — да в чём сильный? Я просто испугался… и стал сосать ему… какой я после этого мужчина?
Эмили сжала пиздой его член, резко, как будто для того, что бы придать вес своим словам:
— Если бы ты был слабым, ты бы закричал. Отстранился. Стал бы плакать. Это проще всего сделать. А потом — шокер. По половым губам. По клитору. По яйцам. Так больно, что дышать невозможно. А ты не сделал этого. Ты подумал о нас. Ты поступил как настоящий мужчина. Ты спас нас. Ты спас меня.
Он помолчал. Его дыхание стало тише.
— Но… мужчины не сосут у других мужчин… Только пидоры…
Эмили взяла его лицо в свои ладони, заставив посмотреть на себя, и резко, почти болезненно сжала его член внутри себя, заставляя его встрепенуться и встретить её взгляд.
— Мужчины делают то, что должны, — отрезала она, и в её голосе не было места для сомнений. — Не то, что хотят. А то, что должны. Чтобы выполнить долг. Чтобы защитить тех, кто им дорог. Ты сделал именно это.
Она приподнялась на локте, её лицо оказалось в сантиметре от его.
— А «пидор», Том, — это не тот, кто сосёт член. «Пидор» — это тот, кто сидит и истерит, когда на его глазах пытают его мать, но не может переступить через свой гордыню, чтобы эту пытку остановить. Кто выбирает свою гордость вместо того, чтобы спасти близкого от адской боли. Вот это — слабость. Вот это — трусость.
Она сделала паузу.
— Если бы ты не сделал то, что сделал, Виктор стал бы нас бить шокером. По твоим яичкам. По моему клитору. Долго. Больно. Так, что мы бы молили о смерти. Вот тогда ты бы и был «пидором». А ты — спас нас. Ты не сломался. Ты сделал выбор сильного. Самый трудный выбор. И я горжусь тобой за это. Потому что из-за твоего выбора мы живы. И мы будем жить. Это как раз то, что делает мужчину мужчиной.
Эмили поцеловала сына, прижала к себе. Потом она резко сжала влагалище вокруг его члена, чувствуя, как он пульсирует внутри.
— А это что такое в моей пизде, а? — прошептала она, её губы почти коснулись его. — Такой твёрдый, такой горячий… И какой же ты «пидор», малыш, когда у тебя так стоит на родную маму? Когда ты трахаешь меня по десять раз на дню, и каждый раз кончаешь в меня, как в самую желанную шлюху? Брось эту чушь. Ты не пидор. Ты — мой мальчик. Мой мужчина. Мой сын. И сейчас ты внутри меня. Где и должен быть.
— Но, мам… — прошептал он.
— Нет, — Эмили не дала ему договорить, — и ещё раз — нет. Для того, чтобы поступить, как ты, нужна сила. Не физическая. Внутренняя. У тебя она есть! Ты — настоящий мужчина!
— Поэтому еби меня, — сказала Эмили, голос низкий, хриплый, почти животный, без стыда, без пафоса, — еби свою маму. Еби пизденку, которая дала тебе жизнь. И наполни меня своей спермой.
И Том взорвался. Всё, что копилось внутри — страх, стыд, гнев, невысказанное признание — вылилось в одном единственном, всепоглощающем действии. Его бёдра задвигались с новой, яростной силой. Каждый толчок был глубоким, мощным, от которого матрас хлопал о бетонный пол, а их тела с гулким, влажным шлепком ударялись друг о друга. Он не просто входил — он вгонял себя в неё до самого основания, так что его лобок с силой бился о её клитор, а яички хлестали по её промежности.
Эмили закинула голову назад. Она более не сдерживала звуков — низкие, хриплые стоны вырывались из её сжатых губ с каждым его входом. Её влагалище, растянутое и разгорячённое, судорожно сжималось вокруг его члена, пытаясь удержать его внутри, когда он выходил почти полностью, и жадно принимало обратно, когда он с силой возвращался.
Том забыл обо всём. Не было бункера, не было Виктора, не было фото. Было только это — жгучая, влажная теснота внутри матери, её стоны у него в ушах, запах её пота и их выделений, и нарастающее, неумолимое давление в самом низу живота. Его дыхание превратилось в короткие, хриплые выдохи. Мускулы спины и ягодиц напряглись.
— Мам… я… сейчас… — выдавил он.
— Да… — прохрипела она в ответ, её ноги сжались на нём ещё туже. — Кончи в меня… прямо в матку, где ты родился… давай…
Он издал короткий, сдавленный рык, его тело на мгновение застыло в максимальном напряжении, вогнав член на всю длину, а затем его затрясла серия мощных, пульсирующих спазмов. Густая, горячая струя спермы вырвалась из него и хлынула глубоко в её лоно. Он кончал долго, судорожно, каждый выброс отзывался спазмом во всём его теле. Эмили чувствовала каждую пульсацию, как сперма сына заполняет ее, и её собственное влагалище в ответ сжималось в серии мелких судорог, выжимая из него последние капли.
