— Ты видел? У него выпала связка ключей. И он не заметил. Лежит между матрасом и стеной. Но тихо. Тихо. Надо ждать, когда он уедет. Делай вид, что ничего не видел. Продолжай. Как ни в чём не бывало.
Она снова нашла его губы, но поцелуй был теперь сухим, дрожащим. Они продолжили двигаться, но смех, ликование — всё это испарилось, как дым. Его тело внутри неё было тем же, но всё изменилось. Теперь каждый толчок, каждый вздох был частью спектакля, маскировкой.
У них колотились сердца. Громко, яростно, почти болезненно. Удар в висках совпадал с ритмом их соития. Мысли неслись вихрем, но одна, главная, сияла в этом хаосе ослепительным светом: ВОТ. Вот оно. Наконец-то. То, о чём она говорила в самом начале, в первые дни отчаяния. «Если когда-нибудь он совершит ошибку…»
Он человек. Не машина, не бог, не совершенное чудовище. Он человек. И он ошибся. Он забыл. Он опоздал куда-то, и эта спешка, это раздражение заставили его быть небрежным. Ключи. В их камере.
Их тела работали на автопилоте. Том кончил, но даже оргазм был каким-то отстранённым, сжатым, лишённым катарсиса. Он сполз, начал автоматически вылизывать её, его язык скользил по коже, но его взгляд, остекленевший, был прикован к той точке. Эмили лежала, притворяясь расслабленной, одна рука лежала у его головы, а другая, спрятанная за её бедром, сжималась в кулак так, что ногти впивались в ладонь до крови.
Они ждали. Прислушиваясь к гулу вентиляции, пытаясь уловить в нём звук уезжающей машины, шагов, чего угодно. Каждая секунда растягивалась в вечность. Ключи лежали там, в метре. Маленькие, холодные кусочки металла, которые могли быть билетом в другую жизнь. Или смертельным капканом, если они ошибутся хоть на секунду. Они лежали, притворяясь сломленными, побеждёнными, а внутри у них бушевала буря надежды, страха и безумной решимости действовать.
— Давай поедим, — сказала Эмили обычным, чуть охрипшим после секса голосом, но тут же, наклонившись к миске, прошептала так тихо, что это было почти движением губ: — Веди себя как обычно. А то вдруг он что-то забыл и вернётся. Надо немного подождать.
Она взяла миски, одну передала Тому, и они уселись спиной к стене, как делали всегда. Они медленно ели овсянку, ложка за ложкой, но пища казалась безвкусной, комковатой. Всё внимание Эмили было приковано к тому месту у стены, где край матраса образовывал узкую щель. Туда, в эту тень, и скатилась связка. Она видела её краем глаза: пластиковый брелок-карта и ключи — три обычных, похожих на дверные, и два небольших, плоских, похожих на таблетки для сейфовых замков.
Том, не глядя на неё, наклонился к своей миске и прошептал, прикрывая рот рукой, будто вытирая губы:
— Мам, он спешил. Он же опаздывал. Наверное, уехал и не вернётся. Вряд ли поедет обратно…
В его голосе сквозила надежда, преждевременная, опасная. Эмили резко, почти невольно, ткнула его локтем в бок, заставив замолчать. Её глаза, полные тревоги, метнулись к потолку, к красным точкам камер. Она боялась не только возвращения Виктора. Она боялась, что их нервозность, их шёпот, их взгляды будут читаться как крик. Они должны были выглядеть так же, как выглядели последние дни: уставшие, покорные, погружённые в свою рутину выживания. А не как два заговорщика, у которых под боком лежит их спасение.
Она сделала глубокий вдох, заставила себя проглотить очередную ложку каши и кивнула в ответ на его невысказанный вопрос — кивок был почти незаметным. Ждём. Они сидели и ели, а время текло мучительно медленно, и каждый удар их сердец отдавался в ушах гулким эхом, заглушающим даже гул вентиляции.
Наконец, когда миски опустели и прошло ещё несколько бесконечных минут, нервное напряжение внутри Эмили лопнуло, как перетянутая струна. Она не выдержала. Она отставила миску и медленно, словно потягиваясь, протянула руку вдоль тела. Пальцы скользнули по шершавой ткани, нащупали холодный металл и ребристый пластик. Она схватила связку, сжала её в кулаке так, что ключи впились в ладонь, и судорожно спрятала руку за спиной.
В тот миг, когда металл коснулся её кожи, их охватила одна, общая, пьянящая волна. Она ударила в голову, затуманила разум. Свобода. Вот она. Ключ от клетки. Сейчас она встанет, подойдёт к решётке, найдёт ключ, вставит, повернёт — и лязг замка прозвучит для них симфонией. Они выбегут по лестнице, через подвал, наверх, в солнце, в жизнь…
Эмили уже начала подниматься с матраса, её мышцы напружинились для рывка, как вдруг одна мысль, ледяная и отточенная, ударила её с такой силой, что она замерла на полпути.
Слишком просто.
Она опустилась обратно, её лицо стало маской.
— Том, стоп, — её голос был тихим, но твёрдым, как сталь. — Здесь что-то не так. Он не мог не услышать, как они упали. И он никогда не спешит.
— Но мам, он спешил! — тут же парировал Том, его шёпот был горячим и настойчивым. — Он опаздывал, поэтому мог не услышать! Ты же видела, как он выбежал, едва успел закрыть решётку!
— Это может быть шансом, — согласилась она, но в её глазах не было надежды, только холодный расчёт и страх. Страх не за себя. — Но если это ловушка, Том, он нас не просто накажет. Он убьёт. Как тех, кто был до нас. Ты понял? Убьёт. Навсегда. И шанса больше не будет. Никогда.
Она посмотрела на него — не с жалостью, а с леденящей ясностью, которая хуже любого крика.
— Подумай. Если это подстава — он возьмёт шокер. И будет жечь. Везде. Пока мы не умрём. Вот и весь конец.
Том задохнулся, его лицо исказила гримаса боли и неверия.
— Но… но мы же не можем просто сидеть! Мы обязаны попробовать! Ты же сама говорила, что он ошибётся!
Том замолчал. Его пальцы сжались в кулаки, дыхание стало поверхностным, и через несколько секунд — он заплакал: не тихо, не со слезами, а с короткими, сдавленными всхлипами, как будто ломался внутри:
— Но, мам… мы… мы же должны бороться… мы не можем так упустить шанс…
Эмили начала вставать — снова, как будто тело не слушалось разума, как будто инстинкт брал верх, и снова — остановилась.
— Том… — прошептала она, и в этом шёпоте — не слабость, а решение, — здесь что-то не так. Всё слишком просто. Мы не можем так рисковать.
Он не ответил. Просто смотрел на неё — с мольбой, с отчаянием, с той растерянной болью, с которой дети смотрят, когда взрослый мир на их глазах отнимает последнюю надежду.
— Мам… — прошептал он, и в этом слове — не вопрос. Мольба.
Эмили обняла его — не слабо, не символически, а всем телом, как будто могла передать ему свою выдержку, свою боль, свою реальность, и сказала, голос дрожал, но в нём не было слёз:
— Солнышко… я не выдержу, если он будет пытать тебя… я не смогу без тебя… прости… прости… я… я… не могу так рисковать.
И затем, с усилием, будто отрывая от себя кусок плоти, она разжала пальцы. Она наклонилась и аккуратно, беззвучно, положила связку обратно на то же место, у края матраса. Не бросила. Положила. В этом жесте не было трусости. Было решение — мучительное, страшное, но решение пленника, который, увидев ключ от цепей, понял, что это лишь приманка на крючке смертельной ловушки.
Они сидели, прижавшись друг к другу, и смотрели на эти ключи, которые теперь казались не спасением, а самой изощрённой пыткой, которую мог придумать Виктор.
— Мам, ну мы не можем так просто струсить! — вырвалось у Тома, его шепот теперь был полон отчаянной настойчивости. — Другого шанса может и не быть! Если мы не попробуем… мы потом никогда себе не простим! Никогда!
Его слова попали прямо в цель, в ту самую сокрушённую часть её души, которая уже была готова сорваться с места. Она снова взглянула на ключи. Рука сама потянулась. Она была готова рвануть, схватить их и бежать к решётке, пусть всё горит синим пламенем.
Но ноги не слушались. В горле стоял холодный ком. Она заставила себя подумать о том что будет дальше, за этим первым шагом.
— Том, пойми, — её голос стал тише, но в нём появилась новая, страшная ясность. — Даже если решётку мы откроем… что дальше? Дверь в бункер. Она сейфовая. С гидравликой. Ты думаешь, её можно открыть изнутри? Он всё продумывает. Каждую деталь. Он не оставил бы нам такой лёгкий путь. Это… как рыболовный крючок. Он блестит, его так легко схватить.
Она посмотрела прямо в его глаза, пытаясь передать ему всю свою тревогу.
— А когда он увидит, что мы попытались… он не просто убьёт нас, сынок. Он сделает так, чтобы мы сами просили его об этом. Чтобы мы умоляли его закончить наши мучения. Он покажет нам, что такое настоящая боль, после которой смерть покажется подарком.
Она взяла его лицо в ладони, её пальцы дрожали.
— Умоляю тебя. Просто поверь мне сейчас. Поверь моему чутью. Я чувствую кожей. Это — ловушка. Самая страшная из всех. Она рассчитана именно на эту нашу надежду. Пожалуйста.
Эмили взяла руку сына, поднесла её к своей промежности и вложила его пальцы внутрь себя, во влажную, тёплую глубину. Она смотрела ему в глаза.
— Ты мой сын, — прошептала она, и её голос был полон странной, горькой торжественности. — Ты рос здесь. Внутри меня. И я не смогу… просто не смогу потерять тебя снаружи. Вернись ко мне. Вернись туда, где ты родился.
Она повалилась на спину, увлекая его за собой. Её вторая рука нашла его член, лаская, возвращая его к жизни, к их единственной реальности. Том смотрел на её заплаканное лицо, на глаза, полные страха и любви, и в этот момент всё внутри него перевернулось. Шанс, свобода, риск — всё это померкло перед одним: её мольбой. Он был готов на всё ради неё. Даже на вечное заточение, если это спасёт её от боли.
