И том полностью вошел в маму — до самого основания. Его лобок прижался к её лобку. Чёрные волосы матери — аккуратно подстриженные — коснулись его кожи. Его член — весь, до корня — исчез внутри неё.
Эмили закричала. Не от боли. От того, что её влагалище пульсировало вокруг его члена — ритмично, как сердце, с такой силой, что он почувствовал каждое сокращение. Малые губы прилипли к его лобку. Из неё хлынула новая волна смазки — густая, тёплая, обволакивающая, стекающая по ее и его бёдрам.
Виктор убрал руку.
— Видишь? — сказал он. — Ничего сложного. Ты просто вернулся в свою маму.
Виктор обхватил Тома за бёдра — ладони легли плотно, и пальцы впились в мягкую плоть, как тиски. Он не толкал. Он направлял.
— Двигайся, — сказал он. — Медленно. Вперёд-назад. Как будто... качаешься на волнах.
И он начал.
Сначала — лёгкое движение назад. Член Тома почти вышел из неё. Малые половые губы, всё ещё набухшие, дрожащие, обхватили член сына, не желая отпускать, оставляя на коже тонкую, прозрачную нить.
Потом — вперёд. Член вошёл — глубоко, плотно, до самого основания.
Шлёп — лобок Тома ударил по лобку матери.
Эмили вскрикнула. Не от боли. От ощущения — что он снова внутри, полностью, без остатка. Её влагалище сжималось вокруг него — сериями: сжалось — отпустило — сжалось сильнее. Каждое сокращение всасывало его глубже, как будто тело знало — это член её сына, и оно не хотело его отпускать.
— Сильнее, — сказал Виктор.
Том увеличил амплитуду.
Теперь член Тома почти полностью выходил из влагалища матери и затем снова входил до упора.
Шлёп. Шлёп. Шлёп.
Смазка хлынула волной — уже не прозрачная, а мутноватая, с перламутровым отливом, стекающая по бёдрам Эмили, капающая на пол. Малые губы — тёмно-розовые, распухшие — колыхались при каждом движении, то смыкаясь вокруг ствола, то раскрываясь, обнажая вход, из которого сочилась влага.
Тело Тома двигалось само, повинуясь древним инстинктам. Вдруг он вдавил себя — резко, отчаянно, как будто пытался полностью сам войти в маму. Он задохнулся. Его тело застыло. Член пульсировал — раз, два, три — коротко, судорожно. Из уретры вырвалась струйка — не мощный фонтан, как у взрослого, а тонкая, почти прозрачная струйка. Она хлынула внутрь — глубоко внутрь мамы, прямо туда, где когда-то началась его жизнь. Том застонал — коротко, хрипло, как раненый зверёк. Его ноги подкосились. Он едва не упал, но Виктор удержал его за бёдра. Том кончил.
— Видишь? — усмехнулся Виктор. — Ты вернулся.
Глава 4. Трио.
Виктор отвёл Тома к скамейке — тяжёлой, железной, с проушинами по углам и мягким, но твёрдым покрытием из медицинского винила. Том шёл, как сомнамбула: ноги подкашивались, взгляд — пустой, в глазах — только тень того, кем он был ещё утром. Виктор уложил его на спину. Он не сопротивлялся. Только дрожало — мелкой, непрекращающейся дрожью, как у щенка после удара.
— Руки над головой, — приказал он.
Том поднял руки. Виктор защёлкнул наручники на запястьях, продел ремни через верхние проушины и стянул их так, что плечи Тома прижались к скамье, локти — развёрнуты в стороны. Потом — ноги: лодыжки в ремни к проушинам снизу. Том лежал теперь как на операционном столе: распятый, открытый, беззащитный.
Виктор подошёл к Эмили. Отстегнул ремни на кресле. Она чуть не упала — её тело всё ещё дрожало от последствий оргазма, мышцы были напряжены, влагалище сокращалось, из него сочилась тонкая струйка — смесь её смазки, спермы ее сына. Она попыталась встать. Но ноги не слушались. Слишком много адреналина, слишком много боли, слишком много стыда.
— Вставай, — сказал Виктор.
Она не смогла.
Он взял её за плечи — и потащил. Не грубо, но без жалости. Дотащив до скамейки, сказал:
— Ложись на него, — сказал он. — В 69.
Эмили замотала головой.
— Нет… пожалуйста… не так… не так…
Щ-хххххххх!
Шокер — в живот Тому. Он выгнулся, вскрикнул, пальцы сжались в кулаки.
Щ-хххххххх!
Шокер — в её бедро, в ту же точку, что и раньше. Эмили закричала — и сама переступила через сына. Не от страха. От инстинкта защиты. Она буквально упала на него. Бедрами — к его голове. Головой — к его бёдрам. Так, как и велел Виктор: 69.
Её раскрытая пизда — мокрая, набухшая, дрожащая — оказалась точно над его лицом. Буквально в паре сантиметров. Он чувствовал её тепло, её запах — густой, сладковато-солёный, с лёгкой кислинкой, как перезревший инжир. Малые губы, тёмно-розовые, блестели от ее смазки и его спермы. Влагалище слегка пульсировало, выделяя свежую порцию влаги — прозрачной, липкой, блестящей.
А его член — только что кончивший, но уже снова напрягающийся от близости — оказался у её губ.
Виктор быстро закрепил её. Руки — к нижним проушинам, у ног Тома. Ремни — не туго, но и без люфта. Ноги — к верхним проушинам, у его головы, колени согнуты, бёдра раскрыты, так что её лоно было точно над его ртом, как спелый плод над жаждущими губами.
Он отступил на шаг.
— Лижи мамину пизду, — приказал он Тому. — И ты, — он посмотрел на Эмили, — соси член сына. Выполняй наконец свой материнский долг.
Том не шевелился. Виктор не стал ждать. Он наклонился, взял его голову за волосы и вдавил в пизду Эмили. Губы коснулись малых губ матери. Виктор приставил шокер к шее Тома. Том инстинктивно открыл рот. И лизнул. Он уже не стал сопротивляться. Язык — сначала неуверенно, потом — с нарастающей жадностью — прошёл по всей длине ее щелки: от клитора вверх, между губок к дырочке — туда, откуда сочилась влага, где пульсировала жизнь. Он лизал, потом снова обхватил клитор губами и стал сосать одновременно двигая кончиком языка по головке из стороны в сторону.
А Эмили…
Она смотрела на член сына. Его плоть, всё ещё пульсирующей от недавнего оргазма. На каплю — уже не прозрачную, а молочно-белую, густую, с едва уловимым перламутром — на самой головке.
Она уже не плакала. Просто открыла рот. И взяла его в себя. Сначала — только головку. Мягко. Губы сомкнулись вокруг неё, как кольцо. Язык — тут же прижался к уретре, лизнул каплю. Вкус был неожиданным: не горький, не кислый — сладковатый, как тёплое молоко с мёдом, с лёгким металлическим оттенком.
Потом — глубже. Она опустила голову. Член вошёл в её рот на половину, Потом — полностью. Она начала сосать. Медленно. Ритмично. Не как шлюха. Как мать, которая отдаётся, чтобы спасти.
Её губы двигались вверх-вниз, языком — кругами по стволу, по головке.
А Том…
Он просто отдался своим инстинктам, сегодня было слишком много боли, он больше не хотел, не мог сопротивляться. Он лизал — как лизал до этого: кругами, всасывая, вводя языком глубоко между малыми половыми губами матери, нащупывая клитор, облизывая его, как конфету. Его пальцы, прикованные к скамье, сжались в кулаки. Дыхание участилось.
Из неё снова потекла влага — густая, тёплая, с перламутровым отливом. Она капала ему на щёки, на нос, стекала в рот. Он глотал.
А она — сосала. Глубже. Чаще. Её губы блестели от слюны и его предсеменной жидкости. Её волосы растрепались, падали на его бёдра. Её тело дрожало от ритма: его языка — её рта. Его пульса — её дыхания.
Виктор отошёл к стене. Присел на стул. Сложил руки на груди и смотрел.
Тишину бункера нарушал лишь ровный гул вентиляции да хлюпающие, влажные звуки двух тел, соединённых в этом неестественном, унизительном слиянии. Эмили, сквозь спазмы рыданий, продолжала сосать сына, её движения стали монотонными, как у автомата. Том, с закрытыми глазами, вылизывал мать — уже не сопротивляясь, не думая, просто подчиняясь приказу собственного измученного тела.
Виктор рассмеялся. Не громко. Тихо, с удовлетворением, как мастер, любующийся безупречно выполненной работой.
— Вот она, — сказал он, в его голосе слышалось возбуждение, — настоящая любовь мамы и сына.
Он встал. Подошёл к скамейке, и его движения были лишены всякой спешки — лишь холодная, методичная целеустремлённость. Он расстегнул ремень, снял брюки одним плавным движением, аккуратно сложил ткань и положил на стул. В свете люминесцентных ламп его обнажённое тело казалось высеченным из мрамора — мощное, лишённое лишнего жира, жилистое. А между ног уже стоял, напрягшись в полную меру, его член. Он был огромен — толстый, с выраженной пульсацией под тонкой кожей, пронизанной сеткой синеватых вен. Головка, багрово-лиловая от прилива крови, была глянцево-влажной, слегка вздрагивала в такт биению сердца.
Виктор переступил через скамью — ловко, как хищник, наступающий на добычу — и оказался за спиной Эмили. Его руки легли на её бёдра, пальцы впились в мягкую плоть её ягодиц, с силой раздвигая их в стороны. Её пизда, всё ещё влажная, растянутая, слегка приоткрытая после члена её сына. Из неё сочилась густая, мутная смесь смазки и спермы Тома.
Он направил головку своего члена к её входу. Тёплое, влажное прикосновение её плоти к его напряжённой головке заставило его на мгновение закрыть глаза. Его член пульсировал, требуя продолжения.
— Ну что шлюха, принимай своего хозяина, — холодно сказал он и, не дожидаясь ответа, вошел в нее одним мощным движением.
Головка легко раздвинула её набухшие, скользкие губы и погрузилась в горячую, плотную глубину. Он не остановился. Мощным толчком бёдер он протолкнул член дальше, растягивая её влагалище, ощущая, как каждое сантиметр его члена встречает упругое, влажное сопротивление её внутренних стенок. Он вошёл до самого основания, до упора, так что его лобок с силой прижался к её ягодицам, а его яйца ударились о внутреннюю поверхность ее бёдер и лицо ее сына. Она вся содрогнулась, издав сдавленный, хриплый крик. Её влагалище, всё ещё спазмирующее от предыдущего проникновения, судорожно обхватило член, пытаясь приспособиться к новому, гораздо более крупному вторжению. Он почувствовал, как её внутренности, горячие и обжигающие, плотно облегают его ствол, пульсируя вокруг него.
