Виктор открыл решётку, шагнул внутрь камеры, не спеша снял брюки — не бросил их, а аккуратно сложил и положил на край матраса, как делает человек, который знает: в этой комнате он — единственный, кто имеет право. Он подошёл сзади к Эмили, взял её за бёдра, раздвинул их шире, и одним резким, уверенным движением вошёл в её пизду — глубоко, до самого основания, без подготовки, без смазки, потому что она ещё была влажной от Тома, и она не вскрикнула, только втянула воздух, напрягла мышцы живота и продолжила сосать — не останавливаясь, не сбавляя ритма.
— Продолжай сосать клитор, — приказал он Тому, и голос его был не командой, а констатацией: ты и так это делаешь, просто не останавливайся.
Он начал ебать её — не с яростью, не с похотью, а с той методичной, почти механической настойчивостью, с которой прокачивают систему: вперёд-назад, вперёд-назад, с глухим шлепком бедер о ее попу, с яичками, хлестающими её по клитору и лицу Тома при каждом входе, и она чувствовала — не его желание, а контроль, физический, абсолютный, и в этом не было наслаждения, только напряжение, как будто её тело превратилось в инструмент, который должен выдержать, не сломаться, выполнить.
Она сосала член сына — глубоко, ритмично, горло сжималось, слюна смешивалась со смазкой, с остатками его прошлого оргазма, и Том, не отрываясь от её клитора, лизал — кругами, всасывая, и в какой-то момент — пульсация. Член в её рту затвердел, набух.
Паника вспыхнула — не как эмоция, а как рефлекс: пятнадцать секунд. Правило. Наказание. И она, не отпуская члена, не сбавляя ритма, собрала весь остаток сил и выдавила, голос задушен, но чёток:
— У него… у Тома… у сына встал член…
Виктор не остановился. Даже не замедлился. Просто, не глядя на неё, сказал, почти одобрительно:
— Молодец, что сказала. Соси, пока я трахаю тебя. Как закончу — у тебя пятнадцать секунд, чтобы сесть на него.
Он кончил через несколько минут — густо, горячо, с глубоким стоном, и вытащил член из неё, оставив за собой струйку спермы, текущую по её бёдрам.
Эмили мгновенно развернулась, колени в матрас, и села на Тома — не плавно, а рывком, как будто отсчитывала секунды в голове, и член вошёл до упора, и в тот же миг — перед её лицом — оказался член Виктора: толстый, блестящий от её смазки и его спермы, с каплей на головке.
Она взяла его в рот — не раздумывая, не колеблясь, потому что остановка — это наказание, и начала сосать: не для удовольствия, не для возбуждения, а для выживания, с тем усердием, с которым отрабатывают штрафные.
Виктор потрепал её по голове, как учитель, одобряющий ученика, который наконец понял урок:
— Молодец. Ты хорошая шлюшка. Я не буду сегодня наказывать вас шокером — на первый раз.
Он сделал паузу. Голос стал тише, без злобы, но с весом:
— Но смотри — не повтори судьбу тех, о ком ты спрашивала меня.
Он кончил второй раз — прямо ей в рот, и сперма, густая, горьковатая, хлынула на корень языка.
Она не проглотила. Не выплюнула. А как будто тело решило без неё — наклонилась, взяла голову Тома обеими руками, приподняла его лицо и поцеловала его в губы — не нежно, не страстно, а глубоко, и передала ему часть спермы — тёплую, липкую, солёную — как будто делилась тем, что принадлежит им обоим, как будто говорила без слов: мы — вместе. нас не надо менять. мы — твои. мы — годные.
Виктор улыбнулся. Не злобно. Не саркастично. А удовлетворённо. Потому что именно этого он и ждал.
Виктор стоял, облокотившись о решётку, член всё ещё блестел от её слюны и спермы, но он не спешил его убирать — как будто демонстрировал: я могу начать снова в любой момент. Он смотрел на них — на мать, прыгающую на члене сына, на Тома, прижатого к матрасу, с лицом, уже покрытым её смазкой и слюной, — и сказал, голос ровный, почти деловой:
— Все же вы меня сегодня сильно расстроили. Я, как и сказал, не буду вас наказывать шокером — на первый раз. Но вот что сделаем.
Он сделал паузу. Не для драмы. Для эффекта.
— Эмили, назови минимальное количество половых актов в день, сколько вы обязуетесь выполнять ежедневно.
Он улыбнулся.
— Но сто раз подумай, прежде чем назовёшь число. Учти — вы здесь не на курорте.
Эмили продолжала двигаться — вверх-вниз, вверх-вниз — потому что остановка сейчас будет воспринята как неповиновение, как вызов, и она не могла этого допустить; её бёдра работали автоматически, а внутри — мыслительный процесс, холодный, напряжённый, как расчёт перед прыжком в воду с большой высоты.
Слишком мало — и он взорвётся. Скажет: «Ты издеваешься?», «Вы думаете, это игра?» — и тогда — шокер, яйца Тома, боль, крик, повторение, пока она не назовёт реальное.
Слишком много — и они просто не выдержат. Физически. Психически. Её пизда уже болит, мышцы живота напряжены, внутренние стенки раздражены от постоянного трения, а Том, он не может быть вечно готов, даже если Виктор колет ему тестостерон — гормоны работают, да, но тело — не машина, оно устаёт, нуждается в отдыхе, в сне, в перерывах.
Но… он все же колет. И значит, через несколько дней — через неделю — Том будет готов чаще. Будет хотеть. Будет просить.
А она? Она должна выжить. Ради сына. Даже если это убивает её изнутри.
Минимум должен быть возможным, но не провокационным. Должен показать, что она поняла серьёзность. Что она принимает условия. Что она не надеется на отдых.
Но не должен быть смертельным. Потому что если они сломаются — он заменит их. Как тех, о ком она спросила. Как тех, чьи тела лежали в их машине.
Она зажмурилась — не от боли, не от стыда, а чтобы сосредоточиться, чтобы отключить эмоции, чтобы говорить не как мать, не как женщина, а как узник, отвечающий тюремщику, который знает: от ответа зависит, будет ли завтра жизнь или смерть.
И, продолжая двигаться, голосом, лишённым интонации, но чётким, произнесла:
— Мы будем совершать минимум десять половых актов в день.
Виктор усмехнулся — не широко, не с наслаждением, а с той лёгкой, почти учтивой иронией, с которой инженер принимает первое приближение расчёта, зная, что его всё равно придётся корректировать вверх:
— Я думаю, вы способны на большее, — сказал он, голос оставался ровным, без угрозы, но с неумолимой окончательностью, — но для начала — достаточно.
Он сделал паузу, не отводя взгляда от неё, и в его глазах не было злобы — была ясность: это не обсуждается, это вводится в эксплуатацию.
— Надеюсь, ты понимаешь: это навсегда. Теперь каждый день вы должны будете ебаться не менее десяти раз. Если сделаете меньше десяти — я вставлю этот шокер в анус Тома и буду держать его там, пока его кишки не сварятся. Потом — тебе: в анус и в пизду.
Он не шутил. Не пригрозил. Просто проинформировал о последствиях.
— Сегодня же и начнём. Так что начинай считать со следующей ебли.
Он кивнул на них — на Эмили, всё ещё двигающуюся на члене сына, на Тома, прижатого к матрасу, с лицом, уже измазанным её смазкой, с членом, всё ещё твёрдым внутри неё, — и добавил, почти ласково, как наставник, отпускающий учеников на первую самостоятельную работу:
— Ну что ж. До вечера у вас план уже есть.
Дверь в бункер захлопнулась с глухим шипением гидравлики, и последний звук из внешнего мира — шаги Виктора — исчез. Осталась только тишина, пропитанная антисептиком, потом, спермой и страхом. Эмили продолжала подниматься и опускаться на члене сына — не потому что хотела, не потому что чувствовала — а потому что движение теперь было её единственной защитой от паники, её способом сказать: я ещё живу, он ещё жив, мы ещё выполняем.
Том посмотрел на потолок, на красную точку камеры, потом на мать и тихо спросил:
— Мам… он ушёл?
— Да, солнышко, ушёл, — ответила она, голос был ровным, но в нём уже не было прежней уверенности — только усталость, как после долгого бега.
Он смотрел на неё, пытаясь понять, что будет происходить дальше, и через секунду прошептал:
— Мам… десять раз… это… это каждый день?
Она кивнула, не переставая двигаться — вверх-вниз, вверх-вниз, член входил в неё до самого основания, выходил почти полностью, снова входил, матрас хлюпал под ними от смазки и остатков спермы.
— Да, каждый день. Пока нас не вытащат отсюда.
— А когда нас освободят? — спросил он, и в этом вопросе не было надежды — только проверка, словно он всё ещё пытался понять, есть ли вообще конец этому.
Эмили замедлила ритм, но не остановилась. Её руки легли на его плечи, пальцы впились в плоть — не больно, но крепко, как будто могла передать ему часть своей силы.
— Я не знаю точно, Том. Но пока мы живы — есть шанс. Дядя Марк не поверит в ту аварию. Он знает, что я не пью за рулём. Он потребует ДНК, экспертизу, и когда поймёт, что это фальшивка — начнёт искать по-настоящему. И тогда… Она не договорила. Не потому что забыла, а потому что не верила.
Где-то глубоко, она понимала: Виктор слишком хорош. Слишком подготовлен. Слишком спокоен. Такие люди не делают ошибок. Но она не сказала этого. Потому что пока он спрашивает, пока он жаждет ответа, он ещё не сломан.
— А почему ты сказала «десять»? — спросил он, и в его голосе не было обвинения, а была растерянность, как у ребёнка, который впервые понял, что мир — не такой, каким казался.
