Он обмяк на ней, тяжело дыша, сполз вниз, не медля, не колеблясь, прижался лицом к её лону и начал вылизывать: язык проходил по малым губам — длинным, тёмно-розовым, блестящим от смеси её смазки и его спермы, потом между ними ко входу, откуда ещё сочилась тёплая струйка, и он целовал, сосал, лизал не останавливаясь, пока кожа не стала гладкой, блестящей, чистой.
У них была ещё пара половых актов — уже тихих, почти ленивых, в которых не было ни ярости, ни страсти, только привычная, усталая механика тел, сливавшихся в уже знакомом, почти автоматическом ритме. Потом они поднялись и подошли к крану. Прохладная вода стекала по их коже, смывая липкий слой пота, смешанной спермы, её смазки, его слюны. Затем вернулись на матрас и легли рядом, прижавшись друг к другу в темноте, нарушаемой лишь тусклым светом лампы и красными точками камер. Ноги Эмили, по привычке, были слегка разведены в стороны. Рука Тома лежала на её бедре, его пальцы почти касались влажной кожи внутренней поверхности её бедра, у самого края её лона. Дыхание постепенно выравнивалось, тела, наконец, сдались под тяжестью усталости, и сон, тяжёлый, без сновидений, начал медленно накрывать их, стирая на несколько часов ужас бодрствования.
Глава 10. Крушение надежд.
Утром Эмили проснулась резко, как просыпаются в панике, что проспали нечто важное. Мысль пронзила сонную мглу прежде, чем успели открыться глаза: правило. Как только просыпаешься — сразу на член. Немедленно. Ни секунды промедления.
Её веки распахнулись. Тусклый свет лампы, белые стены, красные точки камер. Рядом — Том, лежащий на боку, спиной к ней, его дыхание ровное. И её взгляд, ещё затуманенный, уже искал, сканировал, падал ниже его талии. И там — он стоял. Уже. Напряжённый, твёрдый, с тёмно-лиловой слегка влажной головкой.
Паника, ледяная и беззвучная, схватила её за горло. Сколько секунд прошло? Пять? Десять? Пятнадцать? Урок Виктора, боль от шокера, крик Тома — всё это вспыхнуло в памяти яркой, жгучей вспышкой. Движения её были резкими, лишёнными всякой нежности. Она быстро перевернула сына на спину — он хмыкнул во сне, но не проснулся полностью, — и, не давая себе ни мгновения на раздумье или стыд, перекинула ногу через его бёдра.
Одной рукой она раздвинула свои уже влажные половые губы, другой нащупала его пульсирующий член и направила в себя. И опустилась. Резко. Глубоко. До самого основания.
Тёплая, влажная плоть приняла его, обхватила знакомым, родным объятием. И только тогда, когда его член полностью вошёл в неё, заполнив собой ту пустоту, что секунду назад была заполнена чистым ужасом, — только тогда паника отступила. Её дыхание, которое она задерживала, вырвалось сдавленным, хриплым выдохом. Сердце бешено колотилось, но уже не от страха наказания, а от адреналина и этого внезапного, интимного соединения.
Она замерла на мгновение, сидя на нём, чувствуя под собой тепло его тела, пульсацию внутри себя. Урок был усвоен отлично. Она проснулась. И она сделала. Немедленно. Теперь они были в безопасности. По крайней мере, от этой конкретной угрозы. Медленно, уже осознанно, она начала двигать бёдрами, разбудив сына не словом, а движением, плавно вытягивая его из сна в ту суровую реальность, в которой теперь они существовали оба.
Том медленно открыл глаза, ещё не до конца вырвавшись из объятий сна. Первое, что он увидел сквозь пелену утреннего сознания, было лицо матери над ним — сосредоточенное, с тенью напряжения между бровей, но такое знакомое и родное. Потом его взгляд скользнул ниже — на её грудь, небольшую, упругую, колышущуюся в такт её дыханию и ритмичным движениям бёдер.
И только тогда он осознал ощущение — плотное, тёплое, влажное, глубоко внутри, там, где соединялось их тела. Её пизда принимала его член, мягко обволакивая его с каждым плавным погружением. Не было боли, не было страха — только странное, уже знакомое успокоение от того, что он находится именно здесь, внутри мамы. В этом месте, в этой тёмной, пульсирующей глубине, куда теперь были устремлены все его желания и помыслы.
Инстинктивно, ещё не полностью проснувшись, он потянулся — не отстраняясь, а наоборот, как бы вытягиваясь всем телом, — и улыбнулся ей. Легко, без тени напряжения или стыда, так же безмятежно, как делал это раньше, когда она будила его в школу, а он не хотел вставать. Это была улыбка ребёнка, видящего маму — самый важный, самый близкий и самый желанный образ в своём мире, даже если этот мир теперь был бетонной коробкой, а её нежный поцелуй в лобик теперь заменили её влажные половые губы, обнимающие его член, и её влажное, жаркое лоно, принимающее его внутрь.
Эмили наклонилась, поцеловала его и прошептала:
— Доброе утро, мой малыш.
И сжала влагалищем его член — сильно, на мгновение, как бы напоминая: ты здесь, ты мой.
Он обнял её крепче, прижал к себе, и начал поднимать бедра навстречу её движениям, глубоко, ритмично, наслаждаясь тем, как его член, твёрдый и горячий погружается в её мокрую, горячую плоть, и тихо, с той же лёгкой улыбкой, сказал:
— Доброе утро, мам.
Они ебались медленно, чувственно, нежно. Но каждое движение сына внутри неё Эмили ощущала с болезненной остротой, и каждый раз, когда он заполнял её до предела, её раздирало пополам.
С одной стороны — стыд. Горячий, тошнотворный, прожигающий изнутри. Стыд не только от того, что она трахается с сыном. От того, что она сама садится на него. Что её тело жадно принимает его член, что её бёдра двигаются навстречу, что где-то в глубине пробуждается что-то, что не должно было просыпаться никогда. Она была его матерью. Она родила его. А теперь принимала его внутрь себя с таким отчаянием, которое уже нельзя было списать только на насилие.
С другой стороны — холодное, ясное, как лезвие, понимание. Этот акт, этот самый чудовищный и неестественный союз, был её единственным способом защиты сына. Пока его член будет в ней — он будет в безопасности. Её материнский инстинкт, тот самый, что кричал от ужаса при одной мысли об этом, теперь разрывался надвое: одна его часть билась в истерике, взывая к ней — остановись, это неправильно, ты его мать! Другая — та, что была сильнее, глубже, — требовала одного: чтобы её детёныш выжил. И для этого он должен был быть внутри. Защищён. Скрыт в её лоне, как когда-то до рождения, но теперь — через этот извращённый, грязный акт. Её тело протестовало и вожделело одновременно, разрывая её на части, а она продолжала двигаться, потому что в этом разрыве и было теперь её существование.
И тут — шипение гидравлики.
Дверь открылась. Вошёл Виктор — с подносом в руках, на котором две миски с овсяной кашей с кусочками свежих фруктов, дымились тосты, две чашки какао с пенкой — и бункер наполнился запахом: тёплого хлеба, какао как будто в этом стерильном мире вдруг открылась кофейня. Настроение у него было отличное — не злобное, не насмешливое, а удовлетворённое, как у мастера, видящего, что система работает без сбоев.
Он поставил поднос на пол, почти улыбнулся и сказал, голос звучал почти по-домашнему:
— Доброе утро.
— Доброе утро, — ответили они — в унисон, как делают семьи за завтраком, и в этом совпадении не было лжи, не было игры — была привычка, норма, их новая реальность.
Виктор открыл решётку, снял брюки, аккуратно сложил. Эмили уже сама наклонилась вперёд, выставила попку, но при этом ее бёдра продолжали двигались вверх-вниз сохраняя ритм, как будто подтверждая: мы здесь. мы работаем. мы готовы.
Он взял бутылочку со смазкой, которую оставил в их камере еще в прошлый раз, — выдавил ее себе на член, потом смазал анус Эмили.
Виктор вошёл в неё резко и властно, одним мощным толчком, раздвигая сжатые мышцы её ануса и заставляя её тело прогнуться под двойной нагрузкой. Его руки обхватили её бёдра, пальцы впились в плоть, и он начал двигаться — не так, как Том, с его ещё неуверенной силой, а с отлаженной, неумолимой методичностью, входя в неё сзади глубокими, размеренными толчками.
Эмили замерла на мгновение, захлёбываясь этим новым, всепоглощающим ощущением. Она была заполнена до предела, распираема с двух сторон, превращена в живой чехол для двух членов. Том. Его член, глубоко вошедший во влагалище, пульсировал в такт его сердечным сокращениям. И ощущение от того, как он заполнял её было… родным. Почти уютным в своей чудовищности.
Виктор. Его член был толще, длиннее, он входил глубже, растягивая и заполняя узкий проход с почти болезненной, властной полнотой. Каждое его движение отдавалось эхом в её животе, сталкиваясь с движением Тома, создавая внутри неё двойной, противоречивый ритм — сын входил, когда Виктор выходил, и наоборот, раскачивая её на волнах нестерпимого давления.
И где-то в глубине, под слоем стыда, страха и отчаяния, начало медленно, предательски тлеть что-то ещё. Жар. Не просто физическое тепло от трения, а тлеющий уголёк возбуждения. Это дикое, невозможное чувство от двойного проникновения, эта абсолютная заполненность, эта потеря всех границ — её тело, вопреки всему, начало на это откликаться. Влагалище, уже мокрое от Тома, выделило новую порцию смазки, обволакивая его член ещё сильнее. Мышцы ануса, сначала сжатые в панике, начали понемногу расслабляться, подстраиваясь под размер и ритм Виктора, принимая его. Она не просто терпела. Это было медленное, ужасающее привыкание. Её сознание кричало, но её плоть начинала отзываться на эту порочную, всепоглощающую полноту глухим, нарастающим возбуждением. Она чувствовала каждый сантиметр обоих членов, их пульс, и где-то в самой глубине, в ее матке, начало зарождаться знакомое, проклятое напряжение — предвестник того наслаждения, которое она уже испытала однажды и теперь боялась больше всего.
