Его член встал, твёрдый и уверенный. Он вошёл в неё, и это движение было не порывом к бегству, а возвращением домой, в единственное безопасное место, которое у них осталось.
Они ебались до вечера — яростно, отчаянно, как будто пытались этим актом искупить свою минутную слабость, стереть саму мысль о другой возможности. Член входил, бёдра двигались, её влагалище сжималось вокруг него с такой силой, будто хотело навсегда удержать его внутри.
Потом он сползал, и его язык отправлялся в долгий, тщательный путь. Он вылизывал её — медленно, благоговейно, как святыню. Язык скользил по набухшим малым половым губам, забирался вглубь, к чувствительному клитору, потом возвращался ко входу, собирая и всасывая остатки спермы и её смазки, пока её кожа не становилась идеально гладкой, блестящей, без единого следа.
И снова — ебались. И снова — вылизывал. И снова. Без слов. Без взглядов. Только ритм тел и тяжёлое дыхание.
А в головах у них, как навязчивая мелодия, звучало одно и то же. Они оба думали о том шансе, которым не воспользовались. О ключах, лежащих в щели у стены. О блеске металла на сером матрасе. О том, что могло бы быть, если бы она поверила. Если бы рискнула. Если бы не испугалась.
И с каждым движением его тела внутри неё, с каждым прикосновением его губ к её коже, они хоронили эту возможность всё глубже. Закапывали её под слоями пота, спермы и вынужденной, но такой привычной теперь близости. Они выбирали ад, в котором были вместе, вместо призрачного, ослепительного шанса на свободу, который на поверку мог оказаться билетом не на волю, а в самую жестокую, мучительную смерть. И в этом выборе не было победы. Не было облегчения. Было только бесконечно грустное понимание цены, которую они были готовы заплатить за то, чтобы оставаться живыми и вместе.
Когда раздалось шипение гидравлики и в бункер вошёл Виктор, Эмили сидела на члене сына в позе наездницы. Она не прекращала движения, но по тяжести его шагов, по тому, как они отдавались в бетоне, она поняла — это конец. Её взгляд упал на фигуру, подходящую к решётке. В его руке был тот же монструозный шокер, между контактами которого с шипением проскакивала яркая, сине-белая электрическая дуга.
Сердце упало в пятки. Без мысли, чисто инстинктивно, как тогда, когда они нарушили правило, она схватила руки Тома и прижала их к своей груди. Том тут же начал сжимать её, ласкать сосочки — отлично выученный, автоматический жест покорности.
— Умоляю… прости… прости нас… меня… — её голос сорвался, полный истеричного ужаса. — Я дура… я увидела, что что-то лежит между матрасом и стеной, и взяла… машинально… я не имела права… прости… но я не сразу поняла, что это… и я вернула обратно… я вернула!
Виктор открыл решётку и вошёл. Его лицо было каменным.
— Я видел, как ты схватила ключи и рванулась к решётке, чтобы сбежать.
— Я просто глупая дура! — зарыдала Эмили, её бёдра яростно заходили на члене сына, будто она пыталась этим доказать свою покорность. — Это… я даже… я не знаю… но я даже не встала на ноги, я сразу села! Я не дотронулась до решётки, клянусь!
— Ну, а потом ты снова попыталась, — его голос был спокоен, как лед.
— Да! Да, пыталась! — выкрикнула она, не отрицая, признаваясь в самой страшной мысли. — И я никогда не прощу себя за это! Но я даже не привстала, я сразу села и положила ключи обратно и больше не прикасалась к ним! Мы… мы весь день ебались… сейчас уже пятнадцатый раз… мы… мы просто твои шлюхи, твои дырочки для ебли… наше место здесь и только здесь… мы никуда не пошли… даже к решётке не подошли… я… мы… каемся… клянёмся… просто… умоляю…
Она закрыла глаза, когда он подошёл ближе, ожидая жгучего прикосновения шокера, разряда, который сведёт всё на нет. Слёзы ручьями текли по её лицу, смешиваясь с потом. Но удара не последовало. Вместо этого она ощутила у своих губ что-то тёплое, живое, пульсирующее. Знакомый запах кожи и возбуждения. Она открыла глаза и увидела его член на уровне своего лица.
Они будут жить.
Облегчение, острое и пьянящее, ударило в голову. Этот член был не инструментом унижения. Это был акт милосердия. Их пропуск в следующий день.
С почти религиозным благоговением, со смесью благодарности и самоуничижения, она наклонилась и поцеловала головку. Нежно, почти целомудренно. Потом её губы обхватили её, и она принялась сосать, стараясь доставить удовольствие. С какой-то новой, отчаянной преданностью. Она положила ладони на его бёдра, нежно поглаживая мускулы, и стала сама, глубоко и ритмично, насаживаться на него горлом, принимая его до самого основания, сглатывая, и снова поднимаясь, чтобы снова принять. Каждое движение было клятвой. Каждое прикосновение языка — молитвой. Она служила ему так, как никогда прежде, превращая акт подчинения в доказательство своей полной, окончательной принадлежности этому месту, этой роли, этому мужчине. Она сосала его член как глотают воздух после долгого удушья.
Виктор кончил — горячая, густая волна хлынула ей в горло. Она не проглотила сразу. Замерла, удерживая его семя во рту, как последнюю каплю доверия, которую нельзя было пролить. Только когда он медленно вынул член, она резко наклонилась к Тому, нашла его губы своими и передала ему тёплую, солёную, горьковатую жидкость. Это был не поцелуй. Это был обмен клятвой: мы оба вкусили это. Мы оба выжили. Мы всё ещё вместе.
Виктор отступил на шаг. Его голос, когда он заговорил, звучал не громко и не грозно, а устало и бесстрастно, как у преподавателя, разбирающего чью-то работу у доски, полную ошибок, но не лишённую попыток.
— Врёшь ты или нет — сейчас не важно. Но своим поведением ты спасла себя и сына. На этот раз.
Он наклонился, поднял связку ключей с пола возле решётки. Покрутил её в пальцах небрежно, как будто рассматривая бесполезную безделушку.
— Эти ключи… я даже не помню, от чего они. Решётка закрывается на засов, ты его из камеры не достанешь. Дверь в бункер весит полторы тонны и открывается по отпечатку пальца. Если свет отключат — она намертво блокируется.
Он сделал паузу, давая возможность им осознать сказанное. Его глаза оценивали их, но искры немедленной расправы в них уже не было. Было холодное, деловое заключение.
— Но наказание последует. Если у вас было время раздумывать, что делать с ключами, значит, у вас слишком много свободного времени для мыслей. Это исправимо.
Его тон стал абсолютно ровным, лишённым эмоций, как диктор, зачитывающий изменения в расписании.
— С сегодняшнего дня ваш ежедневный план — пятнадцать половых актов. Минимум. Утренний акт при пробуждении — в счёт не идёт.
Эмили не выдержала. Из её груди вырвался не крик, а серия коротких, сдавленных всхлипов, как будто выпускала пар из котла, который вот-вот разорвёт. Она не плакала от горя — она плакала от облегчения, от сброшенного чудовищного напряжения. Сквозь спазмы в горле она прошептала, и в этом шёпоте не было лести, только чистая, животная благодарность за отсрочку:
— Спа… спасибо…
Виктор коротко кивнул.
Потом он подошёл к железному шкафу, открыл его и достал оттуда стопку фотографий на плотной, глянцевой бумаге. Бросил их на матрас рядом с ними.
— Посмотрите. Внимательно. Вот чего вы сегодня избежали.
Он развернулся и пошёл к выходу. У самой двери обернулся, и в его голосе впервые за вечер прозвучал оттенок чего-то, отдалённо напоминающего иронию или даже странное подобие заботы:
— Я пока приготовлю ужин. Принесу попозже. Уж извините, еда вам больше не планировалась.
Гидравлика двери зашипела. Дверь закрылась, оставив их в тишине, нарушаемой только прерывистым дыханием Эмили и гулом вентиляции. Они лежали, всё ещё соединённые, и смотрели на стопку фотографий, лежащую рядом — наглядную инструкцию к той судьбе, которая была им уготована и которую они, ценой нового, более жёсткого рабства, только что от себя отвели.
Эмили наклонилась к Тому, обхватила его голову руками и прижала к своей груди. Её шёпот был едва слышен, но каждое слово в нём было отчеканено, как монета, — твёрдое, неоспоримое.
— Он шёл нас убивать. Если бы я хоть на сантиметр подошла к решётке с этими ключами… Если бы ты видел его лицо. Это было лицо палача
Том затрясся, его тело сжалось в комок. Короткие, беззвучные всхлипы вырывались из его груди, как будто ломались рёбра. Он обнял её так, будто хотел втереться в неё, спрятаться.
— Мам… мне так страшно… Я думал… мы же почти…
Она не стала говорить «не бойся» или «всё кончилось». Эти слова были бы ложью. Вместо этого она крепче прижала его, позволив ему чувствовать биение своего сердца.
— Нам повезло, — прошептала она. — Мы совершили глупость. Надо было не трогать их. Не давать этой мысли даже шанса. А я схватила их. Нас спасло только то, что я струсила за тебя. Именно это. Он увидел, что мы боимся не его наказания, а потерять то, что у нас есть — друг друга. И это доказало ему, что мы ещё… полезны.
Она помолчала, её взгляд упал на стопку фотографий, лежащую на матрасе.
— И он… дал нам второй шанс. Дал шанс.
— Но зачем сразу убивать? — выдохнул Том, и в его голосе сквозь слёзы пробивалось детское, непонимающее отчаяние. — Он мог бы просто… шокером, как раньше…
— Потому что шокер — это для непослушания, — тихо, но очень чётко объяснила Эмили. — А мысли о побеге… это попытка разрушить все. Для него это не ошибка. Это предательство. А предателей не исправляют. Их устраняют. Навсегда. Чтобы другим неповадно было. Он прощает слабость. Он никогда не простит неповиновения.
