***
Наталья весь вечер была сама не своя после того яркого, красочного сна, в котором её так реально и достоверно разложили на пляже двое молодцов на глазах у собственного сына. Сочные картинки и даже, казалось, те самые ощущения переполняли тело, заставляя томиться от желания. Это был не столько жар тела, сколько пульсирующая в висках идея-фикс. Она всегда могла преодолеть потребности тела: игнорировать или удовлетворить их, но что она могла поделать с обуревавшей её фантазией?!
Ближе к ночи, дома, с мужем в постели, лаская его тем же ртом, которым днём ублажала в мотеле любовника, вылизывала тому анус и глотала сперму, она, стыдливо возбуждаясь от смакования собственной порочности, представляла не член мужа во рту, а сизую от налившейся крови молодецкую залупу Алексея или мощный, дыбящийся елдак Паши — как она его видела во сне. «Кстати, с чего она взяла, что у Паши такой огромный?» — Наташа не могла вспомнить. «Никогда же его не видела! Может, случайно заметила выпуклость, может, услышала от кого-то». Но была твёрдо уверена: он внушительных размеров. «Надо посмотреть!» — всколыхнулось и затрепетало в груди пламенное желание. Всё обыкновенное казалось сегодня странным, жарким и ужасно заводило. Даже муж заметил, что жена была активнее обычного, хотя и приписал это собственным умениям. А её выжигал мятущийся жар нереализованного желания — сумасшедших, запретных, невозможных ласк и сцен, маниакальная потребность быть использованной, даже униженной молодыми парнями.
Она думала о муже: теперь она для него жена-блядь. Её дырки, замужняя пизда — в общем пользовании, матка впитывает чужое семя, и только спираль спасает от беременности. Хотя мысль оказаться беременной от чужого самца странно и сильно возбуждала. Она думала о сыне. Будет целовать его как обычно — при встрече, перед сном. Материнский поцелуй губами шлюхи, только что ублажавшей чужие члены. Губами мамочки-бляди, насасывавшей чужие анусы, языком, который проникал поглубже, чтобы доставить ещё больше изысканного наслаждения. Вдвойне изысканного — такое даже проститутки редко делают за деньги. Втройне — потому что от такой красивой женщины… от чужой жены, от матери. Каждый раз, всю жизнь, она, поднимаясь с колен после этого акта самоуничтожения собственной порядочности, ловила взгляды мужчин. Они смотрели иначе. И она понимала: для них она теперь опущенная. Но была ли это реальность, или то, что ей хотелось увидеть?
В юности, когда уже хочется, но ещё «нельзя», она пережила то, что врезалось в мягкую податливую душу как клеймо на всю жизнь. Тогда её брал, использовал как живую услужливую игрушку «первый», о котором нельзя говорить, но можно вспоминать со смесью дикого желания, униженной покорности и упоительного осознания запретности. Отчим, которого она, дура, любила самой настоящей, первой платонической любовью. Высокий, красивый, гордость матери, с жёсткими руками и глазами, что смотрели пристально и будто внутрь, проникая за все заслоны. А там — зарождающаяся сексуальность, опыт первых прикосновений, странная влага между нижними губками и постоянное томление. Они двинулись навстречу друг другу: скучающий молодой повеса-отчим, заставляющий мать каждую ночь стонать за стенкой, и девушка-подросток, испытывающая к новому «папе» совсем не дочерние чувства. Он не церемонился, взял её сразу, как женщину, решительно и цинично; использовал, как бытовой прибор. «Скажешь матери — она меня выгонит, кому от этого станет лучше?!». Взял, раздирая вагину, прижимая всем весом к дивану, кончил на живот, брезгливо посмотрев на окровавленный член: «Фу, подмойся и тут всё прибери», — и ушёл в ванную. Вот и вся ласка.
Она давала всегда, потому что испытывала сразу всё: любовь, желание, смущение, стыд и страх. Чудовищный коктейль чувств вместе со взрывом гормонов в теле юной девушки. Могла отказаться, но сама хотела. Будто пелена застилала мысли и глаза, и только это было важно. Его руки, жадно хватающие налившуюся грудь и задницу. Его член — реальный, близкий, фантастический перед глазами, его руки, сильные и любопытные, на груди или сжимающие широко разведённые бёдра, или веско похлопывающие по мягкой влажной письке… С ним, купаясь в первой девичьей любви, она словно улетала, наблюдая себя со стороны. Это было лучше любого порно — она в главной роли послушной шлюхи, выполняющей приказы мужика. «Лижи зад, раздвинь ноги, повернись, облизывай, соси, глотай, потная дырка! Вам, бабам, только это и надо! И тебе, и твоей ебливой мамаше!»
Она была покладистой и безотказной: много сосала, глотала, и чем чаще — тем сноровистее. Натренировал. Вырастил безотказную соску. Хватал без звука, молча ставил в нужную позу, шлепком размазывая слюни по её и так всегда мокрой щели. Его хуй, налитой недавно после матери, толкался слепо, пока она не поправляла его рукой. Она распробовала вкус и ощущение полезности для взрослого мужчины, но больше всего ей нравилось ублажать. Теперь это её натура, самая косточка. И она течёт от этого, чувствует, как губки пиздёнки становятся пухлыми, как внутри становится влажным и горячим, едва эти картины всплывают в памяти… Ох уж эти родственники, такие заботливые дядечки, а на поверку — охочие до молодого тела мудаки! Она не в обиде, но как ей теперь не хватает этого чувства — униженного использования, словно полотенца, которым вытирают сперму со спустившего члена, бросая потом в кучу грязного белья.
Остальное — будто суп без соли: обычный уважительный нежный секс для неё навсегда пресен и пуст. Муж ласков и внимателен, он её слишком любит и бережёт. Он не будет разрывать зад пальцами и светить туда фонариком. Глупость, дикость, но именно такое добавляло необходимый Наталье налёт «использованности».
Хотя именно сегодня, пока унизительно сладостные картины проплывали у неё в голове, он разошёлся: перевернул, поставил раком — её любимая поза — и мощно вошёл в заднюю дырочку, им самим когда-то распробованную и натренированную. В анальном сексе Наташе всегда нравились физические ощущения наполненности, растягивания, как первоначальная боль сменяется наслаждением, и сама мысль о том, как это развратно, что она даёт использовать свою попку… Сегодня она хорошо потрудилась днём, поэтому приняла супружеский член без неприятных ощущений, злорадно подумав: «по проторённой дорожке избитой блядской жопы!». К счастью, стыдное распутство остаётся в голове, а на предметных местах лишь лёгкое покраснение, незаметное в сумраке спальни! Наталья для порядка покряхтела, изображая лёгкий дискомфорт от горячего бугристого предмета, тесно заполнившего её кишку. Но когда пульсирующий отросток погрузился глубоко, уткнувшись в матку, из неё вырвался уже совсем другой стон: спина выгнулась, грудь раздавилась по кровати, а рука потянулась к яичкам, свесившимся между ног — пощупать, зафиксировать в ощущениях вонзившийся в неё мужской орган, ощутить растянутость ануса.
— А-а-а! — тихо, в ритм откликалась она на удары сзади. Как ей хотелось услышать сейчас хоть немного тех грязных матерных слов, которыми осыпал её разгорячённый любовник! И она подгоняла себя всеми этими эпитетами «про себя», вспоминая дневные приключения. В семейной постели, с законным мужем, с сыном в соседней комнате, добрая мамочка, приличная жена, достойная женщина трахается со вторым мужиком за день, подставляет накачанную на фитнесе холёную попу под мокрый мощный хуй, истекая от возбуждения влагой, сочащейся из набухшей, пунцово-красной, натруженной блядской пизды, мечтающей о её ладошке.
Заходясь в сдавленных криках в подушку, она представляет не мужа в себе, а молодецкий, длинный и ненасытный член Алексея с мягкими завитками юношеских волос на лобке, его запах самца, крупные яйца, подёргивающиеся в ладони. Не руки мужа, а крепкие пальцы друга сына хватают её сейчас, раздвигая ягодицы, чтобы лучше видеть туго охваченный кольцом растраханной жопы член. Наслаждение ползёт мурашками по позвоночнику от копчика, под которым ритмично пронзает кишки муж, выше, до головы, щекоча затылок. Груди трутся сосками о простыню. Озноб бродит по рёбрам, живот вздрагивает. Она кусает подушку, чтобы не орать, истекая слюной. Рука ложится на лобок, нащупывает клитор, вдавливает «кнопку», легонько похлопывает по ней, и нескольких движений хватает, чтобы ураган наслаждения мощным завихрением скрутил тело. Он двигался волнами, сначала слабые, потом всё сильнее и сильнее. Наталья резко дёрнулась, сдавленно замычав в подушку, раз, и ещё, уцепившись руками за постель, выгнулась, подкинув зад и подёргивая бёдрами.
Который по счёту за день — оргазм был опустошающим и всепроникающим, пронзал каждую клеточку. Но муж не останавливался, крепко прихватив за талию, навалился и продолжал орудовать внутри с настойчивостью метронома. Елозил, употреблял бесчувственное покорное тело, как куклу: уже ослабшую, вялую, сношал, ебал, трахал, имел для собственного удовольствия. А Наталья, как покорная жена, устало и отстранённо выставив себя в позе полной покорности и принятия, ждала, когда очередной мужчина получит удовольствие от её блядской дырки.
«Совсем больная стала на голову, сука озабоченная!» — корила себя Наташа утром, ощущая лёгкий дискомфорт между ягодиц. Парни, молодые мужчины, тени прошлого, смешавшись в клубящихся призраками чувств и ощущений облаке, опять преследовали её в фантазиях. Обманывали, шантажировали, маячили перед глазами своими мужскими причиндалами, ухмыляющимися лицами, отрывками и обрывками слов, принуждали взять в рот, трогали тело, исследовали между ног, засовывали пальцы и норовили «взять и употребить». Даже сын, как олицетворение всего поколения, волновал её как мужчина. Отметая материнский инстинкт, она абстрагировалась, воспринимая Олега как ещё одного потенциального партнёра: молодого, голодного, напористого. Взгляд Наташи то и дело задерживался на его фигуре, и мысли уплывали далеко от родительских. Вот бы он и вправду видел её наедине с друзьями, в неподобающем месте и позе, принимающей члены его товарищей, и теперь глядел бы на мамочку совсем другими глазами, понимающими, как именно этой ненасытной, испорченной с юности бляди нравится проводить время, изменяя его отцу!
