Глава 4: Офисные узы и запретные контракты
Ох, после той плети у камина я думала, что тело — это сплошная эрогенная зона, готовая взорваться от малейшего дуновения. Кожа на ягодицах еще ныла сладко, как напоминание: "Эй, Анна, ты жива, и это охрененно круто".
Мы валялись на ковре, Дима обнимал меня сзади, его рука лениво гладила следы от хвостиков — нежно, как будто извиняясь перед шрамами, которые на самом деле были медалями.
"Ты в порядке, моя мазохистка?" — прошептал он, целуя плечо, и я хихикнула, чувствуя, как его член снова шевельнулся у меня между бедер.
"В порядке? Я в эйфории. Но если ты сейчас не нальешь шампанского, я свяжу тебя и заставлю танцевать стриптиз под 'Despacito'".
Он рассмеялся — тем густым, бархатным смехом, который всегда начинал в животе и заканчивался пульсацией внизу.
"Шампанское? Легко. Но давай добавим перчинки: за каждый глоток — вопрос. Честный. О твоих фантазиях".
Я повернулась к нему, глаза в глаза, и увидела в его зрачках отражение моих собственных — расширенных, голодных.
"Фантазии? О, Дима, ты играешь с огнем. Ладно, по рукам. Но если я расскажу о своих не жди ванили".
Мы чокнулись бокалами — пузырьки шампанского шипели, как мои нервы перед новым раундом, — и игра началась.
Мой первый глоток:
"Расскажи, когда ты в первый раз почувствовал вкус власти".
Он задумался, крутя бокал в пальцах — длинных, сильных, тех самых, что вчера растягивали меня до грани.
"В универе. Девушка, которая любила, когда я командую. Начиналось с 'не кончай, пока не скажу', а закончилось веревками из галстука. Я понял: контроль — это не эго, а доверие. А твоя первая?"
Я отпила, чувствуя, как игристое щекочет горло.
"В школе. Фантазия об учителе, который оставит после уроков и... накажет за опоздание. Линейкой по голой попе. Никогда не пробовала, но... представляла".
Его бровь взлетела:
"Линейка? Звучит мило. Но мы можем лучше. Представь: офис. Ты — моя секретарша. Я — строгий босс. Опоздала на встречу? Наказание — по твоим правилам. С контрактом".
Сердце заколотилось. Офисная ролевая игра? С BDSM? Это было как смешать "Секретаршу" с "Семьей" — жарко, рискованно, с привкусом запретного.
"Контракт? Ты серьезно?" — выдохнула я, но тело уже отреагировало: соски напряглись, а между ног стало влажно, как после дождя.
"Абсолютно. Правила: ты подчиняешься в 'офисе'. Безопасные слова — красный, желтый, зеленый. Последующий уход — обязательный. И... никаких сожалений".
Он встал, голый, как грех, и протянул руку:
"Готова подписать?"
Мы переместились в его кабинет — ну, или то, что он называл "домашним офисом": массивный стол из красного дерева, кожаное кресло, которое скрипело, как в порно, и вид на ночную Москву за окном. Он надел брюки — черные, облегающие, подчеркивающие каждый мускул, — и белую рубашку, расстегнутую на две пуговицы, открывая загорелую грудь.
Я? Он вручил мне комплект: узкую юбку-карандаш, белую блузку, кружевной бюстгальтер, такие же трусики, чулки с подвязками и туфли на шпильке.
"Носи только это. И... ошейник".
Ошейник? Черный кожаный, с серебряным кольцом спереди, мягкий внутри, но символичный — как клятва. Я надела его, чувствуя, как он обхватывает шею, слегка давит, напоминая: "Ты в игре". Щелк — замок, и я в зеркале увидела себя: Анну-саб, готовую к инспекции.
"Мисс Иванова, — произнес он голосом босса из моих снов, садясь за стол и жестом указывая на дверь. — Вы опоздали на 15 минут. Войдите и объяснитесь".
Я вошла, цокая шпильками по паркету, сердце стучит в ритме: трах-трах-трах.
"Извините, сэр. Пробки..." — начала я, но он перебил, постукивая ручкой по столу:
"Пробки? Это не оправдание. В моем офисе дисциплина — закон. Подойдите ближе".
Я приблизилась, чувствуя его взгляд — пронизывающий, как рентген, скользящий по блузке, юбке, чулкам.
"Снимите блузку. Медленно. Покажите, что под ней".
Руки дрожали — адреналин, возбуждение, — но я расстегнула пуговицы одну за другой, открывая кружевной бюстгальтер, который еле сдерживал грудь.
"Хорошо. Теперь — руки на стол. И объясните, почему я не должен уволить вас прямо сейчас".
Я легла животом на холодную столешницу, руки вытянуты вперед, юбка задралась, обнажив край чулок.
"Сэр... я обещаю исправиться. Накажите меня, но не увольняйте".
Его стул скрипнул — он встал, подошел сзади, и я почувствовала тепло его тела, но без касаний. Дразнилка!
"Наказание? О, мисс Иванова, вы даже не представляете. Сначала — осмотр".
Его пальцы — уверенные, властные — задрали юбку выше, открывая трусики, уже мокрые от предвкушения.
"Смотрите-ка, наша секретарша возбуждена от опоздания. Плохая девочка".
Шлепок — ладонью по ягодице, не сильно, но звонко, эхом по кабинету. Я ахнула, выгнувшись:
"Да, сэр... простите...".
Второй шлепок — симметрично, тепло разлилось, смешиваясь с вчерашними следами от плети.
"Считай. Громко. И благодари".
"Один... спасибо, сэр".
Третий — ниже, по бедру, пальцы скользнули по коже, задевая подвязки.
"Два... о-о, спасибо, сэр".
Он ускорял темп: шлепки чередовались с поглаживаниями, его большой палец дразнил через трусики, надавливая на клитор.
"Три... четыре... пять... спасибо..." — стонала я, бедра терлись о край стола, тело горело, как в лихорадке.
К десятому удару кожа пылала, трусики пропитались, а он прошептал:
"Хорошая девочка. Теперь — контракт. Подпиши, что будешь моей на весь 'рабочий день'".
Он положил передо мной лист — напечатанный заранее, с пунктами:
"Подчинение командам. Разрешение на сенсорные игры. Последующий уход по требованию". Я "подписала" пальцем, размазывая чернила, и он усмехнулся:
"Отлично. Теперь — следующая часть: депривация".
"Депривация? О боже".
Он завязал мне глаза — шелковой повязкой, мягкой, но полной тьмы, — мир сузился до звуков: его дыхания, шороха одежды, стука сердца.
"Руки за спину", — скомандовал он, и щелк — наручники, кожаные, с меховой подкладкой. Он подвел меня к креслу, усадил, раздвинув ноги:
"Не двигайся. Чувствуй".
Его руки сняли блузку полностью. Бюстгальтер слетел. И вот его рот — горячий, влажный — накрыл сосок: сосал, кусал, тянул зубами, пока я не выгнулась, стон вырвался сам.
"Тише, секретарша. В офисе шуметь нельзя".
Но он не останавливался: перешел ко второму соску, а рука скользнула вниз, срывая трусики.
"Мокрая, как река. Хочешь, чтобы босс тебя трахнул? Проси".
"Пожалуйста, сэр... трахните меня... на столе... как шлюху свою..." — выдохнула я, слепая, беспомощная, тело дрожит от каждого касания.
Он хмыкнул:
"Просьба принята. Но сначала — игрушка".
Щелчок — и что-то холодное, вибрирующее коснулось клитора: клипса? Нет, зажим с вибрацией, маленький, но мощный. Он закрепил его, и гул заполнил все: низкий, пульсирующий, ударяющий в нервные окончания.
"Не кончай. Пока не разрешу".
Я кивнула, кусая губу до крови, пока он расстегивал брюки — звук молнии, как выстрел. Его член — твердый, горячий — потерся о мои губы:
"Открой рот. Обслужи босса".
Я взяла его, слепо, жадно: язык кружил по головке, губы скользили вниз, до упора, чувствуя венозную пульсацию. Он стонал, запуская пальцы в волосы, направляя:
"Глубже... да, так... хорошая саба".
Вибрация на клиторе нарастала — он управлял пультом, — и я давилась, слюна текла по подбородку, но не останавливалась, чувствуя, как он дергается во рту.
"Довольно. На стол", — рыкнул он, вытаскивая меня из кресла, как куклу, и укладывая на спину.
Наручники пристегнул к ножкам стола — руки над головой, ноги раздвинуты, привязаны ремнями к углам. Полная уязвимость: слепая, растянутая, вибрирующая.
"Теперь — инспекция по полной".
Его пальцы вошли — два, потом три, растягивая, трахая медленно, загибаясь внутрь, чтобы бить по G-точке.
"Ты тесная... идеальная для наказания".
Я извивалась, стонала:
"Сэр... пожалуйста... больше...".
Он добавил четвертый палец, большой палец на клитор — но зажим уже работал, усиливая все до безумия.
"Контракт пункт 5: оргазм только с разрешения".
Он ускорил движения, хлюпанье пальцев — непристойное, мокрое — эхом по комнате, а потом... остановился.
"Проси громче".
"Трахните меня, сэр! Жестко! Заполните меня своим членом!" — закричала я, слеза скатилась по щеке под повязкой.
Щелк — вибрация выключилась, и вот он: входит одним толчком, глубоко, до матки, растягивая до сладкой боли.
"Вот так? Моя секретарша-шлюха?" — прорычал он, начиная двигаться — не нежно, а яростно: шлепки бедер о стол, член бьет в глубину, каждый удар — вспышка.
Руки рвутся из наручников, ноги дрожат в ремнях, повязка пропитана потом. Он наклонился, кусая шею над ошейником:
"Ты моя. Вся. Кончай... сейчас!".
И я взорвалась — оргазм накрыл, как лавина: тело сжалось, крик сорвался, волны удовольствия бьют по венам, пока он не последовал, изливаясь внутрь горячими толчками, рыча:
"Анна... да...".
Минуты? Часы? Тьма под повязкой пульсировала в унисон с сердцем. Потом — нежность: он снял повязку, свет ударил в глаза, слепя, но его лицо — улыбающееся, заботливое — было первым, что я увидела.
