Наталья замирала, смакуя умопомрачительно возбуждающие мысли. Соски тяжелели, выпирающие бугорки проступали сквозь ткань, внизу живота призывно ныло, и топилась влага, но она сознательно не давала волю рукам, предпочитая целыми днями распалять фантазию до неимоверных высот, пока в глазах не темнело от желания, пока ходить становилось физически невыносимо, когда налившаяся тяжестью пизда не превращалась в сосредоточение её чувств и мыслей. И вот тогда, подходя к краю своих сил, заведя себя до беспамятства, случиться могло всё что угодно. Как тогда, в юности, когда манящий жест мужчины накрывал с головой, опускал на колени и открывал рот, приглашая в мир взрослого, сносящего крышу разврата.
А на взводе Наталья была в последнее время почти постоянно. Обычная игра — не кончать как можно дольше, копить желание, доводя себя до исступления. Тело ныло и горело, каждая клеточка пропиталась похотью, но она не позволяла себе разрядки. Ни пальцами, ни под душем, ни втихаря под одеялом — ничего. Хотела, чтобы это желание жгло, плавило её, как воск под июльским солнцем. Фантазии про Лёшу и Пашу закручивались в голове, как гиперреальный порнофильм. Она представляла их жадные грубые руки на своей коже, твёрдые, как сталь, хуи в своих дырках, их раздевающие до костей взгляды. И каждый раз, когда была на грани, готовая уединиться и кончить, останавливалась. «Нет, Наташка, терпи», — шептала она себе, сжимая бёдра, где томилась и истекала её страдалица. Это была игра с собой куда более изощрённая, чем обычная мастурбация, акт растянутый на часы и даже дни, доводящий до невероятного уровня возбуждения и дарующий, в итоге, красочные, невероятно сильные серии удовольствий.
Окунувшись в подобные мысли и осознав свои новые желания, Наталья и внешне начала меняться. Одежда, несмотря на возраст, стала откровеннее: шортики, впивающиеся в жопу, короткие топики или вырезы, где сиськи едва прикрыты, тонкие сарафаны на бретельках, липнущие к телу, слегка прикрывающие сочные ляжки и зад. Перед зеркалом она поправляла натянутую на плоть ткань, чтобы ложбинка между грудей манила, или из нескольких разных выбирала купальник, который больше оголял, чем прикрывал. «Жарко же, ничего особенного!» — оправдывала она свой выбор, но прекрасно понимала зачем так поступает. Парни будут пялиться. Это для них! Для Лёши с его наглой ухмылкой и Паши с робкими, голодными глазами, для сына Олега, который смог бы увидеть в ней не только мать. Хотела представлять и предвкушать, как они будут смотреть, возбуждаться, как будут крепчать их молодые и крупные хуи, мучиться, не в силах достичь удовольствия, как она сама.
Можно было целый день ходить поглощённой такими фантазиями или видеть сны, даже кончать от них. Но от фантазий до реальных дел Наталью удерживал внутренний барьер, фундаментальный и непреодолимый. Она — взрослая женщина, мать, жена, а они — пацаны, ровесники сына. Это было неправильно, грязно, стыдно. И потому так маняще притягательно было об этом мечтать. Она не смела переступить. Или смела? Когда-то взрослые мужчины не скромничали с ней, когда им хотелось насытиться её неопытной плотью. Те воспоминания подпитывали её фантазии, пока она ходила по дому почти нагая, виляя бёдрами, чувствуя, как щелка преет от мучительного воздержания, вздрагивая от каждого шороха за окном. Лёша и Паша, эти молодые самцы, будто тоже чувствовали что-то, как охотники, выслеживая зверя: стали появляться в её доме чаще, то заходя за сыном, то просто так, а их взгляды каждый раз прожигали в ней дыры. Она провоцировала их, а потом ловила ответные реакции с трепетом и ликованием. На своих ногах, на вырезе, на заднице, когда наклонялась. И, боже, как ей это нравилось! Как хотелось, чтобы кто-то из них сорвался, схватил её и взял, невзирая на крики и сопротивление, не очень сильное, конечно, перешёл эту чёртову грань поколений, которую не смела перешагнуть она сама!
***
Сегодня она была в огороде, под палящим солнцем, в одном красном купальнике с верёвочками, что еле держали тяжёлые налитые сиськи и впивались натянутыми нитями в промежность, подчёркивая выпуклый внушительный лобок, сзади чуть прикрывая незагорелые булки. Она полола грядки, нагибаясь корпусом на расставленных прямых ногах, чувствуя, как пот стекает по желобку и как тесёмки лифчика липнут к коже. Лёша и Паша нарисовались у забора и несколько минут просто стояли, разглядывая её сзади, пока она не выпрямилась и не оглянулась, почувствовав чужой взгляд на себе.
— Тётя Наташа. Здравствуйте! А Олег дома?! — увидев, что обнаружены, крикнул Лёшка.
Наталья на секунду задумалась, припоминая: «Кажется, обещал через полчаса вернуться, можете у нас подождать!» — ответила она и вернулась к работе, как ни в чём не бывало, низко наклоняясь вперёд, выпятив перед ними почти голый зад в узких красных трусиках купальника. Она представила, как липкая ткань обозначила в широком проёме промежности её половые губы и щель между ними интимной сложившейся складкой, и их взгляды на ней. Жар захлестнул её лицо. И она, будто невзначай, сильнее выгнула спину и оттопырила жопу, раздвинув ноги шире, чем нужно. «Смотрите, мальчики, наслаждайтесь», — думала она, а сердце колотилось. Живот потяжелел, ощутив прилив возбуждения. «Знали бы эти сорванцы, что под этим кусочком яркой ткани, под слипшимися пухлыми складками тёткиных половых губ — целое озеро горячего сока от того, что я теку в мыслях о них?!» — пронеслось у неё в голове.
— Тёть Наташ, жарко же, чего вы под солнцем кваситесь? — вновь услышала она низкий, с хрипотцой голос Лёши, с той самой наглой ноткой, что сводила её с ума. Он всё ещё стоял там же, облокотившись на забор, футболка обтягивала грудь, а в шортах тугой колбасиной, должно быть, лежало то, от чего у неё мгновенно пересохло во рту.
— Да, Лёшик, а когда ещё, вечером комары замучают, — отозвалась она, выпрямляясь и поправляя купальник так, что сиськи тяжело мотнулись. Набухшие соски отчётливо проступали сквозь влажную от пота ткань. — Вы бы помогли, а не трынделли там! Всё равно ждёте! — говорил её рот, совсем не то, что было на душе.
— Да мы не по этой части! Что-то поднять, перетащить — зовите! — ухмыльнулся он, взгляд плутал по её телу, будто рука. — Вы и без нас справляетесь. Вон как… гнётесь!
Её мысли возвращались к тем дням, когда она была молодой, глупой девчонкой Наташкой с тугими сиськами и наивным взглядом. Она почти ненавидела своего дядьку. Старый похотник с сальными руками и вечной ухмылкой, будто распознал в ней признаки шлюхи. Решил испытать судьбу — и повезло, наткнулся на горячую безотказную давалку. Приучал невинную девочку в сарае есть его сперму, привыкать ко вкусу. Свет проникал через щели в досках, в его лучах клубились светящиеся пылинки. «Глотай, глотай!» — говорил он, обильно спуская ей в рот содержимое своих яиц. «Это самое вкусное лакомство, которое ты можешь получить. Скоро распробуешь и уже не сможешь без спермы!», — хрипел он, расстёгивая ширинку, его морщинистый, но твёрдый хуй со светящейся полоской света поперёк наползал на лицо красной налитой дубиной. Она отворачивалась, сжимала губы, но он направлял тяжёлой рукой голову, надавливал, макал, как щенка в миску: «Девка должна уметь сосать, куда она без этого! Глотай, шевели языком, всасывай, сейчас-сейчас, только не выплёвывай, я уже скоро! Это полезно для женского организма!» Первый раз она чуть не блеванула, сперма была горькой, липкой, но он держал за волосы, пока она не проглотила всё, кашляя и давясь.
А потом… втянулась. Ей нравился этот вкус — может, даже не он сам, а то, что олицетворял: стыд, принуждение, использованность. Что она — грязная, на коленях, что ей «дают в рот» мужики, пользуют как суку, как безмолвную бабу, бесправную куклу, но желанную. До сих пор, вспоминая, как его хуй пульсировал у неё во рту, как он стонал, называя «маленькой шлюшкой», вздрагивая всем телом, стараясь запихнуть пульсирующий хер в горло, она чувствовала, как даже сейчас внутри сладко плавится, как пизда течёт, вспоминая те уроки, удушливый стыд напополам со страстью.
Она выпрямилась, стряхивая липкие воспоминания, но они цеплялись, как раскисшая жвачка. Лёша и Паша всё ещё стояли у забора, их острые глаза кололи кожу, цепляли напряжённые соски, что выпирали сквозь купальник; пялились на продольную складку ткани между ног, представляя под ней её женскую щель, что ныла от каждого шага. Она хотела их, боже, как хотела! Лёшу, с его наглой ухмылкой и большим гладким хуем, и Пашу, с робким взглядом и тем монстром в штанах, о котором мечтала ночами. Но сама — никогда! Мужчина должен сам взять её за голову и поставить на колени! Она — ответственная мать, жена, не какая-то блядь, что раздвигает ноги для пацанов, годящихся в сыновья! Или всё-таки блядь? Эта мысль только глубже заводила, как тогда, с дядькой, когда она старательно глотала его сперму и была грязной развращаемой беззащитной девочкой.
— Тёть Наташ, вы прямо модель, — бросил Лёша. Наталье показалось, что голос его приобрёл низкие обертоны. Они миновали калитку и оказались во дворе, подходя всё ближе. Беглого взгляда Наталье хватило, чтобы убедиться, что её мысли не далеки от истины — шорты его напряглись и топорщились! Ей было смешно и лестно: в таком купальнике… любой бы с катушек слетел!
— Эй, мальчики, — улыбнулась она подходящим парням, — хватит просто так прохлаждаться, пока ждёте, шланг возьмите да полейте огород!
Лёша разулыбался, согласно закивал. Паша плёлся за ним, как щенок. «Боже, Наташка, хватит с ними играть, это плохо кончится!» — стучало в голове, но она уже не могла остановиться. Купальник лип к потному телу: «что он там ещё прикрывал — взглянуть бы на тебя со стороны, охуевшая от течки сука!». Она повернулась к грядкам, схватила шланг и, чтобы сбить жар, направила струю на себя. Вода хлынула, сначала горячая, потом холодная, по сиськам, по животу, по промежности, купальник облепил её, окончательно лишив прикрытия. Она засмеялась громко и обречённо, распутная, возбуждённая и безумная: «ой, мальчики, промокла вся! Ну, помогайте, что стоите?»
