Парни подошли, толкаясь на узкой грядке. Она сунула им шланг и, не глядя им в лица, метнулась в дом. Добежала в прохладу комнаты с колотящимся, выпрыгивающим сердцем, рухнула на диван, как была — разгорячённая и мокрая внутри и снаружи, стараясь утихомирить лихорадочное возбуждение. Она могла бы сейчас кончить почти мгновенно, таким сильным сейчас казалось её возбуждение. Обычно для этого требуется куда больше времени. Но она не шевелилась, смакуя, как желание расплавляет её изнутри. Снова вспомнила родного дядьку, его хриплый голос: «Глотай, Наташка, привыкнешь, будет нравиться!». Облизала пересохшие губы, ощущая фантомный вкус мужского семени. Вот ей и нравится всё это: стыд, вкус, грязь, принуждение! Она представляла, как Лёша и Паша входят, молча и слаженно срывают с неё купальник, опускают на пол, на четвереньки, не слушая увещеваний. Лёша спереди скидывает шорты, достаёт пахучий член и засовывает ей в рот, а Паша, грузно упав на колени и повозившись, берёт сзади, не с первого раза определив свою оглоблю в её раздолбанную, вывернутую от желания и сочащуюся слюнями щель. Как она «работает» щеками, бёдрами, двигаясь то вперёд, то назад, чувствуя хуй то в глотке, то в матке. Глотает, как тогда, во сне, на пляже, давясь. Как сзади, тяжело навалившись, наполняет её своей спермой грузный Паша…
Она ещё немного полежала, прогоняя красочные чувственные картинки, ощущая под ладошкой на животе, как пульсирует её матка, потом встала и подошла к окну. Парни всё ещё были там, не столько поливали, сколько баловались — уже мокрые все. Она нежила в себе мысль, что они тоже хотели её так же, как она их. Сотни тысяч, миллионы случаев по всему миру, когда людям хочется, но нельзя! Что могло бы сломать эту стену в её варианте? Один взгляд, слишком долгий? Одно слово, слишком грязное? Один шаг, слишком смелый? Но только не её! Чего проще: открыть окно, окликнуть обоих, закрыть за ними дверь, ничего не говоря, завести в зал, поставить перед собой и двумя руками сразу спустить с них шорты, ухватив их крепкие отростки своими опытными руками? Вот тут бы дальше справились даже такие молодые! Ей не пришлось бы больше делать что-то самой, только оставаться покорной игрушкой. Но подобный подвиг, на который наверняка была бы способна её подруга Женька, для неё был совершенно немыслим. Выученная роль жертвы, пассивной спермоприёмницы, послушной безвольной игрушки стала для неё основной ролью в подобных делах: её берут, она даёт.
Купальник всё ещё лип к коже, трусы прилипли к губкам, твёрдые соски выпирали сквозь ткань. Погружённая в мысли, она проследила, как Лёша направляется к дому, и когда спохватилась, что не одета, было поздно: дверь скрипнула. Наталья вздрогнула, будто застигнутая врасплох, развернулась, как есть, в одном мокром купальнике, босая, у окна кухни. Сердце ухнуло в пятки. Лёша вошёл, тоже мокрый, футболка облепила грудь, шорты притягательно топорщатся. Застыл в дверях, щурясь в полумраке и счастливо улыбаясь:
— Тёть Наташ, всё полили, — бросил он, голос низкий, с той самой ноткой, что заставляла её дырочки сжиматься. — Что-то ещё надо? И… где Олежа, сынок-то ваш, уже полчаса ждём, сказали же, что скоро будет? — добавил он, ухмыляясь.
— Всё полили, да? Молодцы… а я вот… вся мокрая от этой жары! — Она посмотрела на него, глаза блестели, и зачем она это сказала: «мокрая»?! — Да, телефон-то в комнате был! Сын написал, что задержится, часа через два только будет. Извини, что обнадежила сразу! Спасибо, что помогли, а то меня на жаре совсем развезло, — залепетала Наталья, обмахивая ладошкой красное лицо. — И отвернись, не смотри на меня сейчас, а то не одета, смущаю, наверное, тебя своими телесами! — Вырвалось у неё. И она испытующе замолчала, вопросительно уставившись на парня.
Лёшкино лицо вспыхнуло, голос дрогнул: «Тёть Наташ, совсем не смущаете, даже наоборот, вы… вы вообще супер! Лучше многих молодых девушек! Во много раз!» — сердечно выпалил он, показав на неё вытянутой ладонью.
— Скажешь тоже! — махнула она, как полагается приличной. Руки сами поползли прикрыть почти нагую грудь. — Чай, не девочка таким молодым нравится!
— Да что вы, тётя Наташа, вы нам всем нравитесь! У вас фигура огонь! — с юношеской бесшабашностью продолжил горячо заверять её Алексей, пожирая взглядом.
— Ох, ну и на том спасибо! Знаешь, как мне приятно такое слышать от такого молодого человека, как ты?! Жаль, что мне не семнадцать! — сморщила Наталья бровки и, будто выпроваживая, двинулась на Лёшку, намереваясь выставить его за дверь.
Но парень стоял и не уходил.
— Ах, Лёша, я грязная, — выдохнула она совершенно искренне, подойдя вплотную и пытаясь прошмыгнуть мимо в ванную. — Пусти!
Но уже и она, и он понимали, что она подошла слишком близко, чтобы просто разойтись. Руки парня поднялись и, как в замедленной съёмке, легли на её талию. Сначала легко, потом чуть сжали с боков, притягивая ещё ближе.
— Лёшка, что ты… — выдохнула она, рефлекторно упираясь локтями в мускулистую грудь и отворачивая лицо от приближающихся губ. — Лёша, нет, нет, это… нельзя… — безнадёжно шептала она, из последних сил борясь с крепкой мужской хваткой. А парень молча уламывал её несильное сопротивление. Он дышал тяжело, руки уже были на жопе, сжимали, как тиски, его хуй, твёрдый, как камень, упирался в живот через шорты. «Тёть Наташ, простите, я не знаю, что со мной…», — пробормотал он, голос срывался, обжигая шею, — Я не могу больше терпеть! Пока никого… Пашка на улице!
— Лёша, отпусти, — прохрипела она, но её руки уже ослабли, поползли по предплечьям, чтобы обвить крепкую шею Алексея, прижаться, повернуть к нему лицо и встретить его губы своими вместо торопливых поцелуев в уши и шею. — Это неправильно, мальчик, ты… ты же как сын мне! — только и успела пролепетать задыхающаяся Наталья прежде, чем жадно впиться в сладкий раскрытый рот парня.
Его язык заходил кругами по её языку, руки скользнули под верёвочку плавок… и она застонала, как сука, готовая отдаться прямо тут, ощутив, как мокрая тряпка купальника начала скатываться с её белокожего зада.
— Всё правильно! — шепнул он, ладони мяли уже мокрые холодные булки, раздвигая их в стороны, от чего она чувствовала, как разлипаются губки её щели, всё ещё скрытые под приспущенной тканью. — Вы же сами этого хотите, я же чувствую! — горячо шептал Лёшка, на секунду оторвавшись от её горячих губ.
— Лёша, нет, уйди, — выдохнула она и оттолкнулась в последней обречённой попытке, вложив в неё всю оставшуюся рассудительность. Отскочив, она быстро вернула купальник на место. Грудь колыхалась, голос срывался, внутри всё трясло от потрясения и похоти. — Пожалуйста… просто уйди! — Заговорила она, прикрывая грудь и низ ладонями.
Он отпустил руки, просто стоял, тяжело дыша и вглядываясь в её лицо то ли с надеждой, то ли с укором: «Как скажете, тёть Наташ. Но вы… вы сами хотите! И я… хочу! Что тут такого?». Но она упрямо молчала, не в силах возразить или поддержать разговор. С минуту висела тяжёлая пауза, в тишине которой слышно было только два тяжёлых дыхания. А потом парень развернулся и ушёл, в сердцах хлопнув дверью.
Наталья рухнула на пол коридора прямо где стояла, прижавшись спиной к стене. Из глаз полились слёзы: ей было жаль себя. Сначала как приличную жену, которой никогда не была, которой всегда старалась казаться, а потом как женщину, снедаемую внутренним огнём, который никто не мог затушить. Она говорила «нет» и продолжила бы это делать — на то она и замужняя уважаемая женщина. Но у молодого мальчика не хватило опыта или воли, чтобы распознать в этом «нет» самое большое «да», которое он когда-либо слышал.
Она хотела сейчас, прямо тут, засунуть руку в трусы, нащупать клитор и мучительно быстро кончить, воя, как сука, вспоминая Лёшин вкус на губах, его пальцы, впившиеся в ягодицы, его мускулистое твёрдое тело. Но она хотела мучиться дальше, держала себя на голодном пайке, как на цепи, хотела, чтобы это желание мучило её, как тогда, в юности, когда тот, самый первый и любимый, брал её, ничего не давая взамен. Лёшин поцелуй всё ещё жёг губы, его вкус — пот, молодость, похоть — захватил мысли целиком. Фантазии несли вперёд, создавая желанные картины близости, но и относили обратно, к тому времени, когда всё это началось.
Тогда, использованная и оставленная в тишине беспокойной ночи он научилась доводить себя до оргазма сама: грубое проникновение, чувственные волны, его сильные руки на хрупком теле, равнодушие после — и от этого сложного комплекса вины и наслаждения её щёлка под пальцами пульсировала и текла, а клитор отдавался сладкой истомой. Удивительно, что не залетела. Хотя хер там удивительно — он всегда кончал в рот, как в помойку, и она была его домашней дыркой, покорной, безотказной, нужной.
Теперь, сидя на прохладном полу, Наталья чувствовала, как старые и новые картины всплывают в голове — сладкие, жгучие, невыносимые. Лёшин поцелуй всё ещё горел на губах, его руки — на бёдрах, его вкус — во рту. Ещё один шаг, всего один, и она бы упала. Скажи он тогда: «Соси, Наташа, ты же шлюха и сама этого хочешь!» — и она бы встала на колени прямо там, в огороде, не раздумывая.
***
Она поднялась, шатаясь. Купальник промок насквозь не только от пота, ноги едва держали. Надо было в душ, смыть это наваждение, прийти в себя… но тут за дверью послышались новые шаги. «Лёша вернулся?» — мелькнуло с надеждой и страхом. Нет. Паша.
