В элитном клубе шла жаркая оргия. Рекой текло вино и сперма. Казалось, люди потеряли всякий рассудок, совокупляясь с кем попало и как попало, не обращая внимания на возраст и пол партнёра. Музыка, стоны, крики и плач оглашали огромную залу.
В её центре на специально приспособленном месте – том самом, где ещё три дня назад Лану трахнули всей толпой, лежали две связанные девушки. Нет, не интернатские. Это были просто две студентки. Две подруги, которым на улице респектабельные и вежливые господа предложили легких денег. Много денег. И даже честно предупредили, что их повезут на групповуху. Правда, не раскрыли деталей.
Аня, третьекурсница, мечтающая о дипломатической карьере, блондинка с короткой стрижкой и маленькой упругой грудью, и её однокурсница Вика, брюнетка с длинными локонами и пышными формами, были связаны спиной к спине на помосте под яркими софитами. Их руки были переплетены толстыми кожаными ремнями, ноги раздвинуты в стороны и зафиксированы к кольцам в полу, так что промежности были полностью открыты. Аня дрожала, слёзы текли по щекам, её розовые соски стояли торчком от холода и страха, гладкая киска уже блестела от принудительной влаги. Вика пыталась вырваться, её грудь третьего размера колыхалась, бёдра напрягались, ремни врезались в кожу, оставляя красные полосы, а волосатый лобок был мокрым от пота и страха. Одежду с них сорвали ещё на входе, отчего она описалась, но это лишь распалило пьяную толпу.
Люди скандировали: "Лесби! Лесби!". Константин повернул их головы. Аня не сопротивлялась. Вика отвернулась, но Ольга дала ей пощёчину и отрезала: "Целуйтесь, шлюхи!". Аня прижалась к подруге губами – поцелуй получился слёзный, неловкий, языки сплелись, слюна потекла. Толстый мужчина гладил груди: Анину щипал до синяков, Викину теребил пальцами, мял, тянул. Девушки стонали в поцелуй.
Потом развязали руки, и кто-то крикнул: "Вставьте пальцы в пизды!". Аня запустила руку в Вику – пальцы вошли в мокрую щель, трахая поступательными движениями. Вика зарычала, но ответила: три пальца грубо вошли в Аню, растягивая тугую киску, трахая быстро, мстя. Толпа гудела.
- Глубже! – кричали пьяные мужские и женские голоса.
Подошла рыжая с пирсингом. Она грубо откинула Вику на спину, задрала чёрное платье, сбросила с себя такого же цвета трусы и села Вике на лицо. Вика не услышала приказ лизать, но поняла, что от неё требуется. Язык входил в мокрую щель, сосал клитор. Она не видела, как седой аристократ силой поставил её подругу раком и вонзил член в киску, растягивая до боли. Аня визжала, но музыка заглушала этот несчастный крик.
Кто-то оттолкнула рыжую с криком «уступи место другим», и в рот Вике сунули член. Он был вялый, и как Вика не старалась, тот не вставал – видать, мужик был импотентом. Минут через десять он отошёл, и Ольга кратко велела: в 69! Уже мало что соображавшую Аню положили на Вику и сказали: «Лижитесь, сучки!». Аня припала к волосатой киске – язык бегал по клитору, входил внутрь, сосал губы, слизывая солоноватые соки. Вика впилась в гладкую Анину, кусала клитор, трахала языком. Мужчины воодушевлённо дрочили, глядя на них, тискали их и своих собственных подруг и кого придётся, ничего не стесняясь, срывали с них платья, ставили на колени, совали члены в рты. Аня опять завизжала – какой-то бородатый качок полез в её анус. Другой сел вонючим задом на её лицо там, что засунул в рот всё своё хозяйство, включая яйца. Потом всё-таки он оставил там только головку члена, и трахал до горла, пока она не закашлялась спермой. Члены сменялись: кто-то кончал в киску Ани, заполняя до краёв, сперма текла по бёдрам; кто-то – на лицо Вики, заливая глаза и рот. Женщины кусали их соски, шлёпали по ягодицам, лизали клиторы, пока мужчины входили как в девушек, так и в этих женщин. Никто не вёл счёт времени, девушки стали просто мясом для утех: их перекидывали, ставили в позы, заставляли лизать друг друга в перерывах, трахали бутылками из-под шампанского, вставляя горлышки в задницы и киски, пока они не кричали от растяжения, кончая от перегрузки. Толпа ревела, аплодируя каждому новому акту унижения.
А в это самое время, далеко отсюда, в селе, в скрытом от людей элитном интернате насмерть перепуганные Гадюшка и Кошмарта шептались в учительской.
- Она нас убьёт… она нас убьёт… Говорила я тебе, не надо отправлять было девку к ним… - всхлипывала Кошмарта.
- Молчи, - шипела Гадюшка. - Не перекладывай на меня ответственность.
Вошла Агата.
- Ну, что? – одновременно властно и с внутренним страхом спросили училки.
- Всё то же, - ответила горничная. – Не ест. Не спит. Не говорит. Не плачет. На разговоры не реагирует. Ничего.
Училки переглянулись.
- Делать нечего, - процедила Гадюшка. – Иди, звони ей.
- Почему я? – затряслась Кошмарта.
Гадюшка, коротко посмотрела на подругу и со всей силы залепила ей пощёчину.
- Не перечь мне, сука!
Кошмарта не осталась в долгу и выписала ответную оплеуху едва ли не сильнее:
- Чего растяфкалась! В одной лодке тонем!
Гадюшка схватила её за ворот.
- Но пропуск на выход подписала ты! Потому что они тебе заплатили, хоть я тебя предупреждала, что ты рискуешь. Звони, бля!
Прошло каких-то полчаса, и Анна Григорьевна влетела в интернат фурией.
- Где она! Где моя Лана! – закричала она с порога, и когда её проводили в спальню, и она увидела бледное, неподвижное лицо своей молодой возлюбленной, то впервые за много лет заплакала:
- Девочка моя… Птичка… Что с тобой… Что с тобой случилось? Ответь мне!
Лана молчала, глядя в потолок. Старуха выпрямилась.
- Давно? – грозно спросила она.
- Т… три дня… - промямлила Кошмарта.
- Что перед этим было?
- Не… ниче… не знаем…
- Смотрите у меня, суки! Я ведь дознаюсь! Вы меня знаете! Вон отсюда! Оставьте нас обеих.
И когда дверь захлопнулась, она опустилась на колени и прижала руку Ланы к своим губами.
- Ланочка… Девочка моя… Я что хочешь для тебя сделаю… Скажи хоть слово!
Молчание.
Анна Григорьевна закрыла глаза. Выдохнула. Вдохнула. Два раза, три, пять... Открыла глаза.
Теперь перед кроватью стояла не паникующая бабуля. Что-то очень цепкое и профессиональное было в её глазах. Власть, уверенность и знание, что нужно делать.
– Лана, – сказала она уже другим тоном – не ласковым, но всё же любящим, и при этом чётки, входящим прямо в сознание. – Ты меня слышишь, любимая моя? Тебе не нужно отвечать. Но ты слышишь. С тобой что-от случилось, и теперь твоё «я» осталось где-то не с тобой. Я знаю. Я видела таких разбитых кукол. Кто-то решила, что ты и есть вещь. Пустота. Так?
Две крохотные слезинки, первые за трое суток, медленно выкатились из уголков глаз Ланы и потекли по вискам.
– Хорошо, – кивнула Анна Григорьевна. – Плачь. Это уже что-то. А теперь скажи мне. Что случилось? Я уничтожу их всех. Ты даже не представляешь, что я могу сделать.
Через час дверь из спальни открылась от удара ногой. В коридоре, прижавшись к стене, стояли Гадюшка и Кошмарта. Анна Григорьевна прошла мимо них, не глядя, остановилась посередине и медленно обернулась.
– Кто? – прозвучало тихо, но в тишине коридора это прозвучало как удар хлыста. – Кто посмел отдать её?
Кошмарта попыталась выпрямиться, в её голосе прозвучало оправдание:
- Анна Григорьевна, ведь вами было оформлено разрешение на культурный выезд учениц, мы не знали, что…
Удар был стремительным, точным и сокрушительным. Ладонь Анны Григорьевны, увешанная кольцами, со всей силы врезалась в щеку Марты Ивановны. Звонкий хлопок эхом отозвался по коридору. Та, не издав ни звука, как подкошенная, рухнула на пол. Гадюшка, увидев это, просто закатила глаза и, без единого звука, сползла по стене в глубокий, истерический обморок.
Анна Григорьевна смотрела на них с ледяным презрением, доставая из сумки смартфон.
– Приведите этих блядей в чувство, – бросила она перепуганной горничной, замершей в дверях. – Умойте, приведите в порядок. У вас пятнадцать минут.
Вскоре чёрный микроавтобус мчался по ночному городу. Внутри, рядом с водителем, сидела Анна Григорьевна, прямая, как клинок с плотно сжатыми губами. Её тело было таким наэлектризованным, что верный водитель, пятнадцать лет состоявший у ней на службе, внутренне трясся от страха, хотя по жизни ничего не боялся. Сзади, прижавшись в угол - две бледные, дрожащие тени – Кошмарта и Гадюшка. Они не смели поднять глаз. Они молились.
Машина остановилась у знакомого забора элитного клуба. Музыка оттуда не доносилась, но в окнах горел свет. Анна Григорьевна вышла. За ней вышли четыре крупных мужчины в чёрном, с каменными лицами – её мордовороты. И две учительницы, которых они перед этим вытолкнули из машины.
Она не стала стучать. Один из мордоворотов просто открыл тяжёлую дверь ударом плеча и легко толкнул руками стоящих там двух охранников. Те устояли, но всё поняли.
В зале царил хаос: полуголые тела сплетались в безумном ритме. Воздух был тяжёлым от запаха пота, спермы и алкоголя. Музыка грохотала, стоны и крики сливались в один безумный хор. Две студентки, Аня и Вика, уже были сломаны: их тела блестели от пота и семени, лица – в слезах и помаде. Аня лежала в углу, без сознания, осыпанная деньгами, забрызганная спермой. Несмотря на её состояние, девушку трахал какой-то толстый мужичонка, другой дрочил её на грудь. Вика стояла раком, но явно ничего не соображала, и сзади её имел молодой спортивный парень, спереди – женщина со снятыми трусами заставляла лизать свою киску. В центре беспорядочно трахались. Константин сидел в кресле, Ольга на его коленях, они целовались, наблюдая за шоу.
