Ночь опустилась на интернат, густая и беспросветная. Анна Григорьевна отправила врачей отдыхать в гостевые комнаты, оставив дежурную медсестру за дверью. Сама она осталась в палате, в кресле у кровати Ланы.
Лана спала и видела сон — не кошмар, а странное, отрывочное видение, где роли перевернулись. Фрагменты мелькали, как осколки зеркала, без последовательности, без логики.
Вот она стоит в центре зала интерната, голая, но неуязвимая. Вокруг — на коленях — мужчины: Константин, Валерий, рыжий и лысый из карцера, актёры в масках сказочных героев, насильники из клуба. Рядом Кошмарта, Гадюшка, Ольга Васильевна. Все смотрят вверх, на неё, с смесью страха и отвращения.
Лана поднимает руку — и мужчины начинают двигаться. Валерий, краснея, наклоняется к Константину, берёт в рот его член. Делает это неохотно, с гримасой, но Лана хмурится, и этого достаточно, чтобы механические движения участились. Слюна течёт по стволу, Константин отворачивается, но подчиняется, толкается глубже, хрипло постанывая от принуждения. Рыжий из карцера трахает сзади спортивного парня из клуба, грубо, без смазки — входит резко, и спортсмен орёт от боли и унижения. Его тело дёргается, он весь багровый. Лана смотрит, и внутри должно быть торжество, но... ничего. Пустота.
Она заставляет Ольгу лизать Кошмарту — та делает это, но как и мужчины, механически, с отвращением на лице. Язык скользит по набухшим губам, собирая влагу, Кошмарта выгибается, но глаза полны ненависти, — и снова в душе Ланы ничего. Ни удовольствия, ни облегчения.
Она садится на трон — старое гинекологическое кресло из карцера — и приказывает Гадюшке подойти и вылизать ей анус. Та подчиняется, прижимаясь языком, но девушка чувствует только отстранённость. Её тело не отвечает. Нет возбуждения, нет катарсиса. Только усталость и странная тоска: "Это не я. Это не то, чего я хочу".
С этой мыслью фигуры начинают растворяться. Зал пустеет. Лана остаётся одна и слышит голос Анны Григорьевны: " Если ты… если ты услышишь меня… я всё сожгу. Клянусь. Всю эту машину ужаса. Только вернись… ".
Анне Григорьевне в эту ночь снилось, что ей двадцать два. Она была не в прачечной и не на даче. В казённом, пахнущем хлоркой и лекарствами кабинете санатория «Сосны». Она лежит на жёсткой клеёнчатой кушетке, голая. К её голым лодыжкам и запястьям прикреплены мокрые, холодные тряпичные манжеты, от которых тянутся провода к гудящей металлической коробке на тумбочке. Воздух вибрирует от её низкого гула. Врач — мужчина в белом халате поверх гражданского костюма, с усталым, безразличным лицом — поправляет очки. Он не смотрит на неё как на человека. Она — объект процедуры.
— Смотрите на экран, — говорит он монотонно.
Перед её лицом — небольшой проектор. На белом полотне возникает размытая чёрно-белая фотография: две женщины в старомодных платьях, обнявшиеся в тени деревьев. Вырезка из какого-то дореволюционного или западного журнала. Изображение прыгает. В тот же миг врач поворачивает ручку на коробке. Боль. Не адский огонь, а резкий, жгучий, унизительный укол, который бьёт одновременно в запястья и лодыжки. Её тело, предательски неподвластное воле, дёргается на клеёнке. Мускулы сводит судорогой. Во рту — привкус меди. Она пытается отвернуться, но голову мягко, неумолимо фиксирует рука ассистента.
— Это — патологическая связь, — звучит голос врача где-то сбоку, ровный, как дикторский. — Мы вырабатываем отрицательный условный рефлекс. Стимул — негативная реакция. Мозг научится отличать норму от извращения.
Кадр меняется. Теперь это крупный, анатомически точный рисунок женских половых органов, выполненный чёрными чернилами. Бездушный, отстранённый, как схема станка. Снова ток. Сильнее. Волна боли прокатывается от конечностей к центру тела, заставляя внутренности сжиматься. Она невольно вскрикивает — коротко, сдавленно. Из уголка глаза по виску течёт слеза. Слюна капает на подбородок. Позор физиологических реакций.
— Не сопротивляйтесь. Принятие — часть терапии.
В углу комнаты, в кресле, курит Павел Сергеевич. Он наблюдает. Не с презрением, а с холодным, научным интересом, как за экспериментом. Дым его папиросы медленно ползёт к потолку. Его присутствие — худшая часть пытки. Он — свидетель её абсолютного падения, превращения в дрожащее, обмоченное животное.
Между разрядами — короткие передышки. На экране возникают «правильные» образы: улыбающиеся мужчина и женщина у нового станка; счастливая семья за столом; пионеры с горнами. На эти картинки тока нет. Только гул аппарата и её прерывистое, хриплое дыхание. Тишина после боли ощущается как награда, вызывая в душе жалкую, собачью благодарность. Это — самый страшный момент: обучение покорности через чередование страдания и милосердия.
Сеанс длится вечность. К концу её трясёт мелкой дрожью, клеёнка под ней мокрая от пота и непроизвольного мочеиспускания. Запах страха и унижения заполняет нос.
Врач отсоединяет провода. Манжеты снимают, оставляя на коже красные, жгучие полосы.
— Курс — десять сеансов. Завтра в это же время, — говорит он, отходя к раковине мыть руки.
Павел Сергеевич гасит папиросу, встаёт. Подходит, помогает ей сесть. Его прикосновение обжигает хуже тока.
— Видишь? О тебе заботятся. Выжигают дурное. Чтобы была здоровой, — говорит он, и в его голосе звучит искреннее, чудовищное в своём извращении убеждение, что он делает добро. Она смотрит на свои дрожащие руки с красными полосами, потом на его спокойное лицо. И в этот миг, на дне ледяного колодца боли и позора, рождается не ненависть. Рождается знание. Хрустально-ясное, алмазной твёрдости. Она понимает механизм. Боль + Безвластие = Контроль. И даёт себе клятву, которую не произносит вслух: однажды у неё будет своя кушетка. Свой аппарат. И своя — абсолютная — власть решать, кому причинять боль, а кому давать передышку. Она станет этим врачом. И этим палачом. Чтобы никогда, никогда больше не лежать вот так, обмоченная и дрожащая, под чужим равнодушным взглядом.
Анна Григорьевна проснулась. Она медленно, со скрипом суставов, сползла с кресла на холодный кафельный пол. Стала на колени у кровати. Всё, что она строила всю жизнь — власть, систему, страх, величие — рассыпалось в прах перед этой хрупкой, сломленной жизнью. Слёзы текли по её морщинам беззвучно, смывая грим непогрешимости.
— Прости… — прошептала она, и слово, никогда не сходившее с её уст, обожгло губы. — Я всё разрушила… Тебя… себя… всех… Я думала, что творю порядок, а творила только ад… Если ты… если ты услышишь меня… я всё сожгу. Клянусь. Всю эту машину ужаса. Только вернись…
Она не видела, как над ней, в полумраке, медленно, открылись глаза. Слишком ясные для того диагноза, который поставили врачи. Глаза всего несколько секунд смотрели на Анну Григорьевну, затем снова сомкнулись. Дыхание не изменилось.
Тишина в палате стала ещё гуще. Старуха осторожно взяла руку девушки — холодную, безжизненную — и прижала к своим губам. Слёзы капали на бледную кожу.
— Я сейчас расскажу тебе то, что никогда никому не говорила, — прошептала она в плаче, голос дрожал, как осенний лист. — Меня в молодости заставили испытать такое, от чего я до сих пор вздрагиваю.
Она кратко, прерывисто рассказала о лете на даче Варвары Платоновны — о нежных поцелуях, о первом открытии тела, о свободе в объятиях женщины, которая показала ей мир за пределами мужского контроля. О том, как это счастье было раздавлено "лечением" в санатории: электрошок, унижение, перепрограммирование души под видом терапии. Павел Сергеевич наблюдал, курил, верил, что спасает её от "извращения".
— А спустя десять лет, когда мне было тридцать два, — продолжила Анна Григорьевна, сжимая руку Ланы сильнее, — я поняла: пора платить. У него были проблемы с сердцем — слабое, изношенное от нервов, пьянок и блядства. Я подсыпала ему в чай порошок из аптеки, что-то вроде стимулятора, который разгоняет пульс до безумия, но без вкуса и следа. И добавила мышечный релаксант — тот, что врачи дают перед операциями, чтобы тело обмякло, но сознание осталось. Он не смог бы встать, не смог бы толкнуть меня — мышцы стали как вата, но он всё чувствовал, всё видел. Я ждала, пока подействует…
В тот вечер она вошла в спальню, где Павел Сергеевич лежал на кровати, уже ослабевший, но ещё не понимающий. Она заперла дверь, медленно разделась догола — её тело, зрелое, упругое, с невероятно красивой грудью и гладкими бёдрами, которые он любил шлёпать ладонями. Но теперь в её движениях была не покорность, а власть. Она подошла, стянула с него пижаму, обнажив вялый член, дряблый живот, волосатую грудь. Он попытался сесть, но тело не было неподатливым.
— Что... что ты делаешь? — спросил он, ещё плохо понимая и тяжело дыша от сердцебиения.
- Хочу тебе показать кое-что новенькое, - ответила она и мгновенно запрыгнула на его лицо. Она плотно села промежностью на рот.
- Как тебе? Никогда не думал, что так можно?
Анна стала яростно елозить промежностью. Склонившись, взяла вялый член. У них никогда не было иной формы секса, кроме классики и сзади. Похоже, правильный партиец, несмотря на то, что был тот ещё бабник, даже не представлял, что писюн могут брать в рот. Теперь же Анна взяла его в руку, сжала сильно, начала медленно дрочить — вверх-вниз, потом стала сосать.
Павел задыхался. Он бил в её ягодицы руками, но слишком слабо.
- Слезь… не могу…, - хрипел он. – Мне нехорошо…. Сука… слезь же…
