В зале поднялся ропот. Встал седой аристократ, Сергей Сергеевич, застёгивая ширинку.
– Анна Григорьевна, вы забываетесь! Вы здесь – гостья. Не вам диктовать условия в нашем клубе.
Он не успел договорить. Один из мордоворотов, не меняя выражения лица, шагнул вперёд, взял его за шиворот и за галстук и, с размаху, вышвырнул через открытую дверь в коридор. Раздался глухой удар и стон.
В зале воцарилась мёртвая тишина. Анна Григорьевна с холодной улыбкой указала на Кошмарту и Гадюшку, которых охранники вытолкнули вперёд.
– Вы хотели ебли, голодные шакалы. Я знаю, вам только это и надо. Развлечений, да? Что-ж, получите! Вот две опытные, вышколенные шлюхи. Из той же системы, что и моя несчастная девочка. Я сама из воспитала. Ваша задача на сегодня – натрахать их так, чтобы они забыли, как их зовут. Чтобы они молили о смерти, но не смели её попросить.
Гости, ещё не опомнившиеся от шока, замерли, но один из охранников Анны Григорьевны – огромный бугай с лицом, будто вырезанным из гранита – шагнул вперёд. Он схватил Кошмарту за одежду и легко дёрнул в разные стороны. Раздался треск ткани, и она осталась в одном нижнем белье. Её толкнули на пол. Гадюшка пытаясь вырваться, завизжала, но второй охранник выкрутил ей руки и также сорвал одежду, а затем, совершенно не церемонясь, содрал и трусы. Кошмарта пыталась прикрыть промежность руками, но охранник заломил ей руки за спину. Гадюшка, более подтянутая, но с синяками от недавних падений, брыкалась, но её быстро придавили к полу.
Публика, однако, действовать не решалась.
- Кто попробует откосить… – Анна Григорьевна кивнула охранникам, – …мои ребята порвут ему жопу. Виски мне!
Никто так и не понял, как в её руке оказалась бутылка и бокал. Анна Григорьевна села в кресло.
- Ну!
Мордоворот с гранитным лицом ухмыльнулся и взялся за свой ремень с явным намерением его снять.
Гости накинулись: к Кошмарте подошли трое мужчин. Один, присев, начал трахать её в рот, член входил по яйца, давя горло, и слюна текла фонтаном. Второй овладел киской. Третий дрочил на сиськи. Она кашляла, задыхалась, слёзы смешивались со спермой. Когда первый отстрелялся, какая-то, полностью голая женщина села ей на грудь, придавила тяжёлой задницей, заставила лизать анус – язык Кошмарты входил в грязную дыру, слизывая пот и соки, пока её трахали снизу.
Гадюшку взяли жёстче: бородатый спортсмен вонзил член в анус до разрыва. Училка визжала, тело билось, но молодая женщина с пирсингом сунула ей вибратор в рот. Когда бородач кончил, другой мужчина фистинговал киску – кулак входил целиком, растягивая до предела. Гадюшка рыдала, её тело билось в спазмах, она корчилась от боли и унижения. Толпа менялась: мужчины кончали внутрь, на лица, в рты; женщины шлёпали, кусали соски, лизали клиторы, пока их ебали.
– Что вы делаете? Это же скучно! –голос Анны Григорьевны звучал язвительно. – Свяжите их!
Их связали спиной к спине толстыми верёвками, переплетя руки, разведя ноги, зафиксировав к кольцам в полу, как это было недавно со студентами, и три дня назад с Ланой. Кошмарта визжала: "Пустите, суки! Я вас всех уничтожу!" – но охранник дал ей пощёчину, и она замолкла, только всхлипывала. Гадюшка материлась, проклиная всех присутствующих, но её рот заткнули шарфом от чьего-то платья. Их задницы и киски были полностью открыты. Длинные и короткие члены вновь потянулись к ним.
– Нет, не так! Используйте то, что под рукой! Лёд из ведёрка для шампанского! Натрите им соски, суньте в задницы!
Импотент с болтающимся членом схватил ведёрко с льдом для шампанского. Он выудил несколько кубиков и подошёл к связанным. Сначала к Кошмарте: прижал лёд к соскам – она завыла от холода, соски мгновенно затвердели, покраснели. Он тёр ими, пока кожа не стала гореть. Потом запихнул кубик в её задницу – палец вошёл в анус, проталкивая лёд внутрь, Кошмарта дёрнулась, заорала: "Жжёт! Суки, жжёт!" – лёд таял, вода текла по бёдрам, смешиваясь с потом. Толпа засмеялась. К Гадюшке подошла женщина в корсете – она тоже натирала соски льдом, пока они не стали как камни, потом запихнула два кубика в вагину. Гадюшка зарычала через кляп, тело её извивалось, лёд внутри жёг холодом, вызывая спазмы.
Крики учительниц, сначала полные ярости и унижения, превратились в рыдания, в немые мольбы. Их, бывших богинь лесбийского террора, теперь ломали примитивно, грубо, без тени того «искусства», которым они сами занимались. Это было возмездие системы, пожирающей своих слуг. Лёд таял в задницах и вагинах, вызывая судороги; их заставили лизать друг друга через верёвки, пока трахали сзади. Крики сменились рыданиями, мольбами: "Хватит… пожалуйста… умоляю…" – но Анна Григорьевна подгоняла: "Сильнее! Разъебите их жопы! Пусть орут громче!" Толпа ревела, унижение было полным – бывшие богини стали хуже шлюх. Пошли в ход открытые бутылки из-под шампанского. Училок ломали примитивно: бутылки вынимали, вставляли члены, потом обратно.
Константин стоял, прислонившись к стене, лицо его было землистым. Он видел, как рушится его мир. Ольга, дрожав, сжалась в углу дивана позади Анны Григорьевны, её высокомерное равнодушие наконец сменилось животным страхом. Она думала только о том, чтобы старуха её не заметила, но та вдруг оглянулась.
- А! Вот ты где, невестушка ёбаная! Мне ведь Лана про тебя тоже сказала, как ты с ней обращалась. Подойди сюда!
Ольга попыталась встать, но ноги не слушались. Двое охранников мгновенно оказались рядом, схватили её под локти и приволокли к ногам Анны Григорьевны. Та с животным страхом смотрела сверху вниз.
– Разденьте её. До нитки.
Платье Ольги разодрали клочьями за секунду. Она затравленно смотрела на мужа, но тот только закрыл лицо руками. Тонкое бельё – кружевной лиф и стринги – сдёрнули не церемонясь, что они впились в кожу, оставляя красные полосы. Ольга стояла голая, худое тело дрожало, маленькие груди с тёмными сосками вздымались от ужаса, между ног – аккуратно выбритый треугольник.
– На колени!
Анна Григорьевна наклонилась, взяла её за подбородок, заставила смотреть себе в глаза.
– Ты будешь здесь, у моих ног, пока я не скажу «хватит». Если шевельнёшься, если закроешь глаза, если издашь хоть один звук без моего разрешения – присоединишься к этим двум, – кивок в сторону Кошмарты и Гадюшки. – И поверь, для тебя я придумаю кое-что особенное. Поняла?
Ольга кивнула, слёзы катились по щекам.
Анна Григорьевна откинулась в кресле, сделала знак охраннику. Тот принёс тяжёлый кожаный ремень – тот самый, которым когда-то Гадюшка порола Лану до крови. Анна Григорьевна захватила его из интерната.
– На четвереньки!
Ольга, дрожа, повиновалась.
Анна Григорьевна наблюдала, потягивая виски. Каждые тридцать секунд она поднимала ремень и со всей силы хлестала Ольгу по голой жопе.
Р-р-раз! – кожа вспыхивала красной полосой. Ольга вздрагивала, всхлипывала, но не смела пошевелиться. Два! – вторая полоса легла крест-накрест. Три! – третья, уже с кровавой каёмкой.
– Считай вслух, – спокойно приказала старуха.
– О-один… – прошептала Ольга, голос дрожал.
ХЛЁСТ!
– Два…
К десятому удару жопа Ольги уже пылала алым, кожа лопнула в двух местах, кровь тонкими струйками стекала по бёдрам. К двадцатому – вся задница была синей, багровой, в кровавых подтёках. Ольга рыдала в голос, но продолжала считать, голос срывался на визг.
А Кошмарту и Гадюшку всё ещё трахали без передышки. Их переворачивали, ставили раком, укладывали на спины и вновь начинали всё сначла. Мужчины, опасливо оглядываясь на старуху, сменяли друг друга: в рот, в киску, в зад – часто одновременно. Никто не решался позвонить в полицию – все понимали, чем это может закончиться. Кошмарта уже не кричала – только хрипела. Гадюшка рыдала беззвучно, глаза закатились.
Ольга считала до сорока пяти. К этому времени Анна Григорьевна выпила половину бутылки, но совершенно не опьянела. Ягодицы её невестки стали сплошным кровавым месивом, кожа висела лоскутами, кровь стекала на пол. Она дрожала всем телом, но знала – если упадёт, будет ещё хуже.
Анна Григорьевна наконец подняла руку.
– Хватит с тебя, а то ещё убью, и прячь потом твоё гнилое тело. Открой рот, высунь язык.
И когда та подчинилась, Анна Григорьевна провела ремнём по языку, оставив на нём кровь.
– Запомни этот вкус, – прошептала она. – Это вкус твоего будущего.
Она кивнула одному мордовороту. Тот наклонился.
- Выгнать отсюда весь перснал.
Пальцем показала пальцем на бесчувственных студенток.
- Вынеси их. Вызови ещё одну машину и когда всё закончится, отвези в больницу интерната. Пусть положат отдельно ото всех. Пусть за ними ухаживают так, чтобы им и в головы не приходило жаловаться. Придётся с ними расплатиться… ну что-ж, я расплачусь.
И, вставая, громко крикнула.
– Достаточно! У вас есть пять минут, чтобы убраться отсюда. Все вон! Пошли нахуй! В чём есть! Через пять минут мои люди сожгут это гнездо разврата дотла.
В зале поднялась паника. Полуголые, в чём попало, гости бросились к выходам, давя друг друга. Константин цеплялся за мать.
– Мама, мама, прости…
Она посмотрела на него так, будто видела пустое место.
– Ты мне больше не сын, – бросила она и, не оглядываясь, пошла к выходу. Охранники волокли за собой обеих бесчувственных учительниц, оставляя на паркете кровавые следы.
Последнее, что видел Константин перед тем, как его вытолкали на холод – это как один из «мордоворотов» обливает стены и шторы бензином из канистры.
