Давно у Анны Григорьевны не было таких хлопотных дней. Наутро после пожара она собрала в особняке целую гвардию: адвокаты, юристы, нотариус, её мордовороты в парадных костюмах, и – под конвоем – бледный, трясущийся Константин с Ольгой. В ледяной тишине кабинета она объявила о лишении сына всех прав на наследство и активы, выдала ему конверт с незначительной суммой и приказала покинуть страну навсегда. «Если вернёшься, – сказала она, не повышая голоса, – я позабочусь, чтобы показания тех двух полумёртвых девушек из твоего притона привели тебя и твою шайку туда, где валят лес». Задачу по оформлению документов, исключающих его из завещания даже в случае её внезапной смерти, она поставила тут же, но с оговоркой: решение не окончательное, а умирать она не собирается – планы слишком грандиозны, едва ли до столетия успеть. Никто не удивился. Удивляться было нельзя.
Когда все разошлись, она вызвала Лизу. «Мои люди останутся здесь, пока меня не будет. Боюсь нападения, – отрезала она. – Им запрещено тебя трогать». Горничная замерла, ожидая привычной грубости. Но Анна Григорьевна сделала шаг вперёд и, неловко, почти по-детски, обняла её, прижавшись на мгновение щекой к её плечу. – Прости за всё, – глухо прошептала она и, не глядя в растерянное лицо служанки, резко отпустила. – Заприте за мной дверь. Откроете, только когда я вернусь сама.
Дорога была тряской. Усталость накрыла её, и в дремоте ей пришёл сон, который нередко возвращался к ней последние почти полвека. Снилась та, первая. Лето. Дача Варвары Платоновны под Ленинградом. Запах нагретой сосновой хвои, пыльной малины и старой книги в руках.
Варвара Платоновна – подруга матери, женщина лет сорока пяти, с сединой в тёмных волосах и спокойными, всевидящими глазами. У неё была репутация чудачки и «синего чулка». Она жила одна, читала французские романы в оригинале и говорила с двадцатилетней Аней как с равной. Для Анны, недавно выданной замуж за подающего большие надежды партийца Павла Сергеевича, эти визиты были глотком воздуха.
В тот день было душно. После обеда Варвара Платоновна сказала:
– Пойдём, я покажу тебе, как устроен мир на самом деле. Не тот, что в твоих учебниках.
Она повела её не в сад, а в свою спальню – просторную комнату с огромной кроватью под кисейным пологом. На комоде стояла чёрно-белая фотография: две молодые женщины в дореволюционных платьях, обнявшись, смотрят в объектив с вызовом и нежностью.
– Моя подруга Лиза, – прошептала Варвара Платоновна, её пальцы нежно скользнули по серебряной рамке фотографии, словно лаская воспоминание. – Мы с ней жили в Ленинграде перед войной. Потом её не стало. А мир... он упрямо решил, что нашего счастья никогда не было. Что это была всего лишь «дружба», без огня, без страсти.
Она повернулась к Анне, и в её глазах, глубоких, как осенние озёра, не было ни капли стыда, ни вызова. Только усталая, мудрая правда, которая манила, как запретный плод. Комната наполнилась ароматом фиалок от её духов – сладким, пьянящим, смешанным с лёгким мускусом нагретой кожи.
– Твой отец продал тебя, как лошадь на ярмарке. Ты знаешь это? – спросила она тихо, голос её был как шелест страниц старой книги.
Анна кивнула, комок в горле сжал слова. Она чувствовала – эту клетку, где она стала трофеем Павла Сергеевича.
– Мужчины... они часто думают, что владеют миром. И женщинами в нём. Но есть иной путь, моя дорогая. Путь, где ты не вещь, а соучастница. Где тело – не тюрьма, а храм наслаждения, полный соков и огня.
Варвара Платоновна шагнула ближе, так близко, что Анна почувствовала тепло её тела сквозь тонкую ткань платья. Её пальцы, пропитанные чернилами и ароматом фиалок, коснулись щеки Анны – лёгкое, оценивающее прикосновение, полное обещаний. Оно не было материнским; оно было приглашением в мир, где правила пишутся заново, где плоть горит и тает.
– Ты боишься? – спросила она, взгляд проникающий, как лунный свет.
– Нет, – солгала Анна, но в этой лжи был вызов. Вызов отцу, Павлу, всей этой удушающей судьбе. Сердце билось как пойманная птица, а между ног уже теплилась странная, влажная тяжесть, как предвестие бури.
– Хорошо, – улыбнулась Варвара Платоновна, и в этой улыбке была сила, голодная и нежная.
Она начала расстёгивать пуговицы на блузке Анны – медленно, одну за одной, словно разворачивая драгоценный подарок, полный скрытых сокровищ. Каждый щелчок пуговицы эхом отдавался в тишине комнаты, растягивая момент ожидания до сладкой муки, заставляя дыхание Анны учащаться, а кожу покалывать от предвкушения. Когда блузка распахнулась, прохладный сквозняк из приоткрытого окна обдал обнажённую кожу живота и груди, вызвав волну мурашек. Соски затвердели мгновенно, розовые и чувствительные, как бутоны под утренней росой, набухая от жара внутри.
Пальцы Варвары Платоновны скользнули к застёжке лифчика на спине – лёгкий щелчок, и тонкая кружевная ткань соскользнула вниз, обнажив упругую, молодую грудь. Анна инстинктивно попыталась прикрыться руками, но женщина мягко, но властно отвела их в стороны, её ладони теплыми волнами прошлись по коже, сжимая грудь нежно, пальцы закружили вокруг сосков, вызывая вспышку удовольствия, смешанного с болью.
– Не прячь, – прошептала она, голос низкий, вибрирующий от желания. – Это красиво. Это твоя сила, твоя сочная сущность.
Её взгляд медленно скользил по телу Анны – по изгибу шеи, по холмикам груди с розовыми сосками, уже набухшими от волнения и прохлады, по нежной коже, где проступил лёгкий румянец желания. Варвара Платоновна наклонилась ближе, её дыхание обожгло ключицу Анны горячим, влажным облаком. Губы коснулись кожи – сухой, осторожный поцелуй, от которого по телу Анны пробежала электрическая волна, заставившая соски напрячься ещё сильнее. Потом ещё один поцелуй, ниже, у основания шеи, и Анна ахнула тихо, чувствуя, как внутри всё сжимается от этой странной, сладкой тяжести, от жара, разливающегося по венам, собирающегося между ног в пульсирующую влагу.
Варвара Платоновна взяла её за руку и повела к кровати – не толкая, а ведя, как в изысканном вальсе страсти. Анна села на край. Простыни были прохладными, шелковистыми под обнажёнными бёдрами, контрастируя с жаром её кожи. Женщина опустилась на колени перед ней, её руки легли на бёдра Анны, медленно раздвигая их. Пальцы скользили вверх, оставляя следы огня, сжимая плоть, массируя внутреннюю сторону бедер всё ближе к центру. Застёжка юбки была на боку – молния тихо зашелестела, ткань сползла вниз, обнажив стройные ноги в тонких чулках и трусики, уже пропитанные влагой предвкушения. Анна почувствовала, как жар приливает к лицу и ниже, между ног – там было горячо, пульсирующе, предательски влажно от одного только взгляда, от этих уверенных прикосновений, и она невольно раздвинула бёдра шире, приглашая.
– Лежи, – мягко произнесла Варвара Платоновна, и Анна откинулась назад, опираясь на локти. Её грудь вздымалась в такт дыханию, соски торчали вызывающе. Женщина наклонилась, губы коснулись внутренней стороны бедра – сначала левого, потом правого, поднимаясь выше, оставляя след из лёгких, влажных поцелуев и горячего дыхания, которое обжигало кожу как летний ветер. Она покусывала нежно, сосала кожу, оставляя красные метки желания. Анна задрожала, дыхание стало прерывистым, бёдра инстинктивно раздвинулись. Пальцы Варвары Платоновны зацепили край белья, медленно стянули их вниз, обнажив волосатый лобок и набухшие, влажные губы, блестящие от желания. Клитор уже выпирал, розовый и чувствительный. Анна сжала бёдра на миг, но женщина снова мягко раздвинула их, широко, чтобы видеть всё – розовую плоть, пульсирующую, зовущую, и её палец скользнул по губам, собирая сок, размазывая его по клитору.
– Совершенство, – прошептала она снова, в голосе была нежность, смешанная с голодом. – И оно принадлежит только тебе. Запомни это, моя сладкая, и отдайся полностью.
Её пальцы коснулись клитора – сначала лёгким движением, едва касаясь, но этого хватило, чтобы Анна выгнулась, стон вырвался сам собой – тихий, удивлённый, полный открытия. Палец надавил сильнее, движения ускорились, другой палец скользнул ниже, к входу, собрал обильную влагу и вернулся, размазывая её, делая скольжение идеальным, шелковистым. Анна почувствовала, как внутри всё пульсирует, как волны наслаждения поднимаются от таза вверх, к груди, к горлу, заставляя соски набухать ещё сильнее, а кожу покалывать от мурашек. Варвара Платоновна добавила второй палец, вошла глубже, изогнула их, надавливая на точку внутри, которая заставила Анну задохнуться от удовольствия.
Варвара Платоновна наклонилась ближе, её дыхание обожгло влажную кожу, как пламя свечи. Язык коснулся клитора – тёплый, мягкий, плоский сначала, потом кончиком, быстро-быстро, как вибрация, как ласка бабочкиных крыльев. Анна вскрикнула, руки вцепились в простыни, бёдра задрожали. Женщина не останавливалась: язык кружил, лизал, посасывал нежно, потом сильнее, втягивая клитор в рот, покусывая слегка зубами, вызывая вспышки удовольствия, смешанного с лёгкой болью. Три пальца вошли внутрь – медленно, растягивая, заполняя полностью, изогнулись, нашли ту точку на передней стенке, надавливая ритмично, в такт языку, ускоряясь, выходя и входя с чмокающим звуком, разбрызгивая сок. Анна задыхалась, бёдра двигались навстречу, не в силах контролировать себя, её руки сжали грудь Варвары через платье, чувствуя твёрдые соски. Ощущения были ослепительными: жар внутри, давление, нарастающее, как приливная волна, влажный звук пальцев, входящих и выходящих с чмокающим эхом, запах собственного возбуждения, смешанный с фиалковыми духами, – всё это кружило голову, как вино, заставляя тело извиваться в экстазе.
