Входная дверь была гордостью отца — тяжелая, с дорогим итальянским замком, который по паспорту работал бесшумно, как дверь банковского сейфа. Маслянистый, мягкий ход. Но сегодня восприятие сыграло злую шутку. Когда мама повернула ключ снаружи, Алина услышала не мягкое скольжение ригелей, а два оглушительных, сухих удара.
Клац. Клац.
Будто кто-то передернул затвор или захлопнул тяжелую крышку люка над головой.
— ...в холодильнике! — донесся приглушенный голос с лестницы, тут же перекрытый гулом старого лифта.
И всё стихло.
Они остались одни в просторной прихожей старого дома на Петроградской стороне. Высокие потолки с лепниной, которые обычно давали воздух, сейчас словно навалились сверху, запечатывая пространство. Кирилл прислонился спиной к двери, глядя на сестру. В его позе была усталость пополам со странным, темным облегчением.
— Ушли, — констатировал он. — Погружение началось.
Алина стояла посреди коридора, обхватив себя руками за плечи. Ей было зябко, хотя отопление в старом фонде жарило исправно — холод шел изнутри, от внезапного вакуума.
— Скука... — протянула она, глядя на свое отражение в ростовом зеркале шкафа-купе. — Просто звенящая скука.
— Хочешь, я к Максу поеду? — спросил он без энтузиазма, скорее по инерции. — Он звал. Баня, водка, все дела.
— Езжай, — она пожала плечами, но не ушла в свою комнату. Осталась стоять, переминаясь с ноги на ногу, глядя на носки своих тапочек. — А я тут... мхом заросу. Ленка умотала с хахалем на Байкал, мне даже писать ей противно.
Кирилл посмотрел на неё, потом на свое отражение рядом с ней. Ехать через весь город по январской слякоти, платить тройной тариф за такси, чтобы слушать пьяный бред однокурсников, не хотелось совершенно. А здесь, в этом вакууме, было что-то... притягательное. Свое. Изолированное.
— Да ну его, — он отлепился от двери и начал стягивать ботинки, наступая на пятки. — Там холодно. И люди. А у нас тут мандарины.
Это прозвучало как выбор. Он выбрал её. И это невысказанное решение сделало воздух в квартире чуть плотнее.
За окном гостиной, сквозь мокрые разводы на стекле, плыли размытые огни Петроградской стороны. Желтые пятна фонарей, красные стоп-сигналы редких машин на проспекте, серые громады соседних крыш. Город был красивым, но чужим и холодным, существуя отдельно от них. Квартира превратилась в капсулу, дрейфующую в сером тумане.
— Надо сварить глинтвейн, — решила Алина, чтобы заглушить тишину деятельностью. — Чтобы пахло не пылью и оливье, а праздником.
Вскоре на тесной кухне запахло корицей, гвоздикой и нагретым вином. Алина стояла у плиты, помешивая варево, от которого валил пар, а Кирилл замер прямо за её спиной — близко, слишком близко для обычной готовки. Когда они вернулись в комнату с одной большой кружкой на двоих — вторую мыть было лень, да и так казалось «прикольнее» — атмосфера уже изменилась. Стала вязкой, пряной.
Алина сделала большой глоток, сидя на диване. Вино было теплым, обжигающе сладким.
— Вкусно, — она передала кружку брату.
Кирилл взял. Его пальцы коснулись её руки, задержавшись на долю секунды дольше, чем требовалось. Он, не таясь, глядя ей в глаза, повернул кружку так, чтобы коснуться губами того самого места, где только что пила она. Влажный след на стекле исчез под его ртом. Алина заметила это — этот маленький, почти интимный акт присвоения. Внутри что-то шевельнулось: легкое, теплое, похожее на любопытство, смешанное с запретом.
Неприятность случилась через полчаса. Они смеялись над чем-то в телевизоре, Алина неловко взмахнула рукой, и остатки глинтвейна из кружки, которую она держала на весу, плеснули ей на грудь.
— Черт! — она вскочила, оттягивая мокрую ткань от тела. Вино уже остыло, оно не обожгло, но липкое, бордовое пятно расползлось по её домашней майке мгновенно. — Я липкая! Фу...
Она стянула майку прямо здесь, в гостиной, не стесняясь. Осталась в лифчике. Для брата это было нормой — они росли вместе, ванная одна, границы стерты годами. Но сегодня Кирилл отвел взгляд. Медленно. Слишком медленно, словно увязая взглядом в бледной коже её живота и полоске кружева.
— На, — он протянул руку к креслу, где валялась куча чистого белья, выдернул оттуда свой любимый свитер. Серый. Шерстяной. Растянутый. — Надень. Он чистый. И теплый.
Алина схватила вещь и нырнула в неё с головой. Грубая вязка коснулась голых плеч, царапнув кожу, и это ощущение было неожиданно приятным. Запах Кирилла — кондиционер, табак и его тело — накрыл её с головой, создавая ощущение кокона. Свитер был ей велик: рукава свисали ниже пальцев, подол доходил до середины бедра, заменяя платье. В нем она казалась маленькой, хрупкой и... присвоенной. Она была в его вещи, пропитанной его запахом, и это странным образом успокаивало, создавая иллюзию защиты от внешнего мира.
Она плюхнулась обратно на ковер, поджав под себя ноги. Ворс приятно щекотал голые лодыжки.
— Так лучше, — сказала она, уютно кутаясь в колючую шерсть. — Теперь мандарины.
Кирилл сел на диван, нависая над ней. Ящик с оранжевыми плодами стоял рядом, как сундук с сокровищами посреди серой комнаты. Он запустил руку внутрь, выуживая крупный, холодный плод. Раздался сочный, влажный треск разрываемой цедры. Брызги эфирного масла разлетелись во все стороны, золотясь в свете елочной гирлянды, и этот резкий, праздничный запах мгновенно перебил душный аромат остывающего глинтвейна.
— Ааам, — Алина, лежащая на ковре и глядящая в потолок, просто приоткрыла рот, запрокинув голову. Ей было лень тянуть руки. Или она хотела проверить, насколько далеко распространяется его готовность обслуживать её прихоти.
Кирилл усмехнулся, но не стал спорить. Он очистил дольку от белых прожилок и вложил её ей в рот своими пальцами. Ее губы сомкнулись, коснувшись его кожи. Язык, горячий и шершавый, инстинктивно слизнул капельку сладкого сока с подушечки его большого пальца. Это длилось всего секунду, но в тишине квартиры момент растянулся. Это было... на грани. Он кормил её с рук, как питомца. Или как любимую женщину. В её голове, затуманенной алкоголем и скукой, мелькнула шальная, непрошеная мысль: «Если он так старается, чтобы мне было вкусно, то как он будет стараться, когда это коснется чего-то другого?»
— Еще? — хрипло спросил он, не отнимая руки от её лица.
— Еще.
Она съела вторую дольку. Третью. А потом, когда он замешкался, очищая следующий плод, и брызнул соком ей на щеку, она рассмеялась.
— Эй! Ты брызгаешь, как собака!
— Сам ты собака! — парировал он.
— Ах так?! — она схватила горсть шкурок со столика и запустила в него.
Битва была неизбежна. Им нужно было сбросить это электрическое напряжение, которое накопилось от «непрямых поцелуев» и кормления. Они сцепились в шутливой возне. Кирилл перегнулся через край дивана, пытаясь перехватить её руки, Алина извивалась на ковре, дрыгая ногами, уходя от захвата. Свитер задрался, оголяя живот и резинку шорт.
В какой-то момент его рука соскользнула с её талии. Ладонь — широкая, тяжелая — жестко, всей поверхностью накрыла её ягодицу, обтянутую тонким домашним трикотажем.
Не случайно. Или случайно — но он не убрал руку сразу.
Он сжал.
Пальцы вмялись в мягкую податливую плоть. Сильно. По-мужски. Фиксируя добычу.
Алина замерла. Смех застрял в горле, оборвавшись на высокой ноте.
— Эй! — выдавила она, глядя на него снизу вверх расширенными глазами. — Ты че? Мы же брат с сестрой! Руки!
Но она не вырвалась. Она даже не попыталась сдвинуться. Потому что в ту же секунду, в ответ на этот грубый, откровенно собственнический хват, внутри неё что-то отозвалось. Не влага — до этого было еще далеко.
Тепло.
Густой, физиологический жар прилил к низу живота, там, где сплетались нервные окончания. Это была реакция тела на силу, на внезапность, на нарушение запрета. Та самая пустота, которая ныла от скуки весь день, вдруг заполнилась этим ощущением чужой тяжелой ладони на своем теле. Ей стало комфортно в этом зажиме. Странно, неправильно, но безопасно.
Кирилл медленно разжал пальцы, но взгляда не отвел. Он видел, как она затихла. Видел, как расширились её зрачки.
— И что? — тихо произнес он, и в голосе не было шутки. — Красивая...
Он убрал руку, но фантомное ощущение его пальцев осталось на коже ожогом. На ткани шорт осталось липкое пятно от мандаринового сока.
Прошел час.
Огни Петроградской стороны за окном стали ярче, ночь сгустилась, превратив комнату в камеру-обскуру. В квартире пахло одуряюще сильно: тяжелой, увядающей хвоей, остывшими пряностями и резким, бьющим в нос запахом мандариновой корки. Воздух стал плотным, как джем.
Алина всё так же сидела на пушистом ковре перед телевизором, который они давно выключили. Она поджала ноги так, что колени почти касались подбородка, превратившись в компактный, замкнутый кокон, упакованный в чужую мужскую одежду. Ворс ковра, еще час назад казавшийся мягким, теперь колол голые бедра, но это даже нравилось. Это заземляло.
Её пальцы механически сжимали очередной мандарин. Ноготь с влажным треском прорвал цедру. Брызнул микроскопический фонтанчик эфирного масла.
Но есть уже не хотелось. Тошнота подкатывала к горлу — от переедания, от вина, и от того странного, тягучего чувства внизу живота. Это был не жар и не боль — скорее, плотная, пульсирующая тяжесть. Она ворочалась там, напоминая о его руке, и не давала покоя, требуя чего-то, чему Алина еще не знала названия.
