— Я слезу только когда ты перестанешь дышать, — ответила она.
Он вздорогнул.
— За что?
Она спрыгнула, но только лишь для того, чтобы перевернуться, и с размаху уселась на его член.
— За то, что ты сломал меня, — прошептала Анна, садясь глубже, направляя орган в себя. Она начала двигаться — медленно сначала, круговыми движениями бёдер, сжимая внутренние мышцы, чтобы он чувствовал каждый сантиметр. Её руки упёрлись в его грудь, ногти впились в кожу. Она ускорялась, подпрыгивая, её ягодицы шлёпали по его бёдрам, влага текла по его яйцам, смачивая простыни. Она возбуждалась от одной только мысли, что именно сейчас как никогда близка к освобождению, и в порожденной этим понимаем страсти, наклонялась, целовала его взасос. Её язык вторгался в рот, как захватчик.
— Аня... пощади... — умолял он, лицо побагровело, пот лил градом.
Она не останавливалась, только скакала быстрее, её клитор тёрся о его лобок, грудь билась о его лицо. Она прижимала сосок к его рту, заставляя сосать, пока он не задыхался. Её стоны были громкими, победными, она гладила себя между ног, ускоряя свой оргазм, но не его.
— Помнишь, как ты равнодушно смотрел, как меня жгут током? Помнишь, как называл мою любовь извращением! Ты, мерзкий гадёныш, сделал меня своей вещью. Я долго ждала этой минуты.
Он закричал:
— В груди... болит! Больно!
Она рассмеялась сквозь стоны, не сбавляя темп, её тело блестело от пота, бёдра дрожали от усилий.
— В груди душа, а у тебя её нет. Вместо сердца — камень, так что болеть там нечему. Терпи, как я терпела. Потом про тебя будут говорить – позорная смерть, умер на бабе.
Она продолжала, её движения стали яростными, она кончала на нём, сжимаясь вокруг его члена, но не давала ему облегчения — только муку…
- Так всё и было, - шептала Анна Григорьевна, заливаясь слезами. Все эти годы я жила с мыслью, что правильно поступила, но моя чёрствость сделала из меня зверя, который был не лучше этого подонка. А теперь…
Поражённая, она замолчала. Лана смотрела на неё большими, строгими и всё понимающими глазами. И взгляд этот был тяжелее взгляда самого строго судьи.
А на другом этаже, в общей спальне, спала Катя. Та самая худая, девочка с маленькой грудью, которую Лана когда-то «распечатывала» по приказу учительниц. Ей тоже снился сон. Во сне она снова в той комнате. Она голая. Перед ней — Лана, с ремнём в руке. Но в сне всё иначе. Она не чувствует страха. Она чувствует ярость. Когда Лана бьёт её ремнём, Катя во сне ловит её руку. Когда Лана пытается её поцеловать, Катя кусает её за губу до крови. А когда её ставят раком и грубо лишают девственности, Катя во сне не кричит. Она сжимает зубы так, что челюсти сводит, и смотрит через плечо. Смотрит не на Лану, а дальше — на смеющиеся лица Кошмарты и Гадюшки. Во сне она шепчет, и шёпот разносится по всей комнате, заглушая стоны:
— Я вас всех… запомню… Я вырасту… Я вернусь… И вы у меня всё вынете… Всю свою грязную душу… через свою же грязную жопу…
