Алина хотела крови, и он дал ей это. На пике, рыча сквозь зубы, парень всадил в неё последние, рваные толчки и почувствовал, как скольжение изменилось. Влага стала другой — тёплой, жидкой, с густым металлическим запахом железа, который прорезался сквозь запах курицы, спирта и табака.
Прорвало.
Кирилл замер, тяжело дыша ей в шею. Сердце готово было сломать рёбра. По его члену, по бёдрам, по внутренней стороне её голых ног текло горячее и вязкое — смесь семени и крови.
Они стояли в коридоре, сцепленные, потные, под мигающей лампочкой, освещающей этот первобытный акт. Алина обмякла, уронив голову ему на плечо, тело стало тяжёлым и расслабленным.
— Пошло... — выдохнула она с глубоким облегчением. — Спасибо, доктор.
Кирилл медленно опустил девушку на пол. Ноги гудели. Он отступил на шаг и посмотрел вниз: на ламинате, у его ног, расплывались тёмные капли. Его бёдра были измазаны алым, её ноги — в красных разводах.
Он смотрел на это спокойно. В этом месиве не было грязи, была лишь голая физиология, кровь и семя, изнанка процесса. Реальность без фильтров, пахнущая железом. Если он строит с ней жизнь, он принимает и это — весь этот цех.
— В душ, — скомандовал парень хрипло. — Вместе. Фундамент должен быть чистым.
Глава 2. Режим «Машина»
Май тянулся густой, липкой патокой, застревая в горле, не давая ни вдохнуть, ни сглотнуть. Время потеряло чёткие границы, превратившись в мутный тёплый кисель, в котором Алина вязла уставшей мухой.
Она лежала на диване, свернувшись в плотный, дрожащий клубок под колючим шерстяным пледом. Ей было холодно. За окном в прямоугольнике стекла плавилось яркое, пыльное солнце, но её бил мелкий, противный озноб. Это была не простуда — тело, лишённое привычного яда, выкручивало суставы, скулило и капризным больным ребёнком требовало дозы.
В голове звенела пустота.
Раньше она заполняла паузы дымом — глубокий вдох, сладкая задержка, медленный выдох. Это был её ритуал, позвоночник, державший рыхлое тело вертикально. После того апрельского утра в коридоре, когда Кирилл выбил из неё дурь своим весом и яростью, девушка почти не курила, держась на страхе и на его тяжёлом слове «фундамент».
Но сегодня утром календарь в телефоне снова показал пустые, безопасные дни. «Залёт Петрович» прошёл мимо, даже не позвонив в дверь. Когда Алина поняла, что внутри никого нет, старая привычка вцепилась в глотку мёртвой хваткой.
Ощущение было, будто у неё украли опору, вынули стержень, оставив на обивке дивана расплывающуюся кучу мягких тканей.
— Не могу... — прошептала она в подушку, чувствуя горечь во рту.
С кухни доносились шаги Кирилла. Они звучали иначе — не шаркающие, а тяжёлые, уверенные, ритмичные. Он не мучился, просто переключился в новый, пугающий режим, недоступный её пониманию.
Алина встала. Ноги казались ватными, непослушными, чужими. Она прошла на кухню, держась плечом за стену, чтобы не упасть.
Кирилл стоял у окна спиной к ней. В новых серых спортивных штанах, подтянутый, спокойный, он казался скалой. Чужим. Слишком правильным и цельным для её раздробленного состояния.
Рука Алины сама нырнула в карман халата, пальцы нащупали гладкий, холодный пластик зажигалки. Они дрожали, выстукивая нервную дробь. Девушка знала, где лежит последняя сигарета — в тайнике за хлебницей, мятая, сухая, забытая там ещё с апреля заначка на чёрный день.
Она достала её. Поднесла к губам.
Щелчок. Огонёк вспыхнул маленьким, жёлтым, жадным язычком.
Алина не успела.
Кирилл развернулся мгновенно, тенью отделившись от стены. Он оказался рядом в одну секунду, и девушка инстинктивно вжала голову в плечи, зажмурилась, ожидая удара по руке — резкого, выбивающего, того самого, из ванной. Но он помнил её просьбу из прошлой жизни: «Не делай мне больно, если не трахаешь».
Удара не было.
Он просто протянул руку и вынул сигарету из её ослабевших, влажных пальцев. Аккуратно. Сухо. Не касаясь кожи, считая её заразной. Зажигалку он оставил ей бесполезной игрушкой, которой нечего зажечь.
Кирилл не бросил сигарету на пол. Медленно, с пугающей, хирургической методичностью разломил её надвое над мусорным ведром. Сухой треск табака вонзился в тишину. Крошки посыпались вниз, в пакет с картофельными очистками.
— Нет.
Это слово упало между ними бетонным блоком.
— Ты садист? — выкрикнула Алина, голос сорвался на визг. Злость плеснула внутри горячей, красной волной, на секунду перекрыв серую муть ломки. — У нас есть деньги! Я могу купить хоть блок, мы не разоримся!
Она помнила их зимние ссоры, когда каждая пачка становилась пробоиной в бюджете тонущего корабля. Но сейчас всё было иначе. Они не тонули.
— Деньги есть, — его голос оставался ровным, без единой эмоциональной трещины. — Здоровья лишнего нет. Фундамент должен быть чистым. Помнишь?
Он положил тяжёлые, тёплые ладони ей на плечи, придавливая к месту. Это было не объятие, а статика. Так держат несущую конструкцию, пока раствор не схватится, чтобы ничего не рухнуло под собственным весом.
— Мы вкладываемся в будущее, Лин. А ты хочешь сжечь инвестиции.
Он смотрел ей в глаза, и в этом взгляде не было ни капли жалости, ни тени того тепла, которое она искала. Там была власть. Холодная, спокойная ответственность за её тело, раз уж она сама не справляется с управлением.
Под тяжестью его ладоней ярость, только что коловшая иглами, вдруг потекла, стала жидкой, тёплой и беспомощной. Перегретый котёл выпустил пар.
В голове, где секунду назад выл ветер и метались мысли, вдруг стало тихо. Звеняще, ватно тихо. Его жёсткое «нет» сработало рубильником, вырубившим панику.
Он забрал этот выбор себе. Молча взвалил груз на свои плечи, оставив ей только сладкую, ватную необходимость подчиняться. В этом внезапном отсутствии собственной воли таилось блаженство. Ей больше не нужно было держать оборону — он держал её за неё.
Алина почувствовала, как привычная, сладкая, тёмная тяжесть начинает собираться внизу живота. Её сломанный рефлекс сработал безотказно: он давит, он решает — она течёт. Ей захотелось закрепить эту капитуляцию, превратить ментальное подчинение в физическое.
В ней закипело, загорелось нестерпимое желание, чтобы он сейчас толкнул её на этот кухонный стол, раздвинул колени, заполнил эту ноющую, скулящую пустоту собой, раз уж не даёт дыма. Чтобы он забил её, вытеснил эту ломку своим присутствием.
Она подалась к нему всем телом, приоткрыв губы, предлагая себя. Без слов. Её глаза, дыхание, поза кричали: «Возьми. Замени этот яд собой».
Но Кирилл не поцеловал её. И не толкнул.
Он медленно убрал руки с её плеч. Отступил на шаг назад, создавая между ними ледяную, непреодолимую дистанцию. Воздух, только что наэлектризованный, вдруг стал пустым и разреженным.
— С сегодняшнего дня — режим, — сказал он холодно, глядя куда-то сквозь неё. — Иди умойся. Ты вся дрожишь.
Он отвернулся к окну, показывая ей свою широкую, напряжённую спину.
Алина замерла. Это был удар под дых, от которого перехватило дыхание. Он отверг её. Увидел её желание, её позорную готовность подчиниться через секс — и проигнорировал.
В апреле он не поцеловал её из брезгливости, но взял, чтобы выбить дурь. Это была страсть через злость. А теперь он решил быть не любовником, а надзирателем. Тем самым «правильным» и взрослым, в котором она так нуждалась, но которого так боялась. Он лишил её единственного способа связи, работавшего безотказно, оставив наедине с голодом. В этом отказе было больше власти, чем в любом насилии.
Она стояла, чувствуя себя голой, глупой и маленькой. Ей хотелось разреветься или броситься на него с кулаками, но она понимала: он прав. И от этого понимания становилось особенно тошно.
Нужно было что-то сказать. Что-то, позволяющее уйти, сохранив остатки достоинства, надеть маску, чтобы не рассыпаться перед его каменной спиной.
— Ладно, — буркнула она, пряча дрожащие руки в карманы халата, сжимая бесполезную, гладкую зажигалку. Обида жгла горло сильнее никотина, но это была уже не ярость, а горечь принятого лекарства. — Твоя взяла. Но учти: из тебя получается невыносимый зануда, Кир.
Это была слабая защита. Попытка укусить, когда у тебя вырвали зубы.
— Я становлюсь эффективным, — прилетело от окна.
Вечером Алина стояла у окна, прижавшись лбом к холодному стеклу.
Двор-колодец тонул в сиреневых, мягких сумерках. Внизу, на той самой ржавой раме для ковров, двигалась одинокая фигура.
Кирилл.
Он висел на турнике. Подтягивался. Раз за разом. Без рывков, плавно, мощно, заведённым механизмом. Даже с пятого этажа девушка видела, как напрягается его спина под мокрой футболкой, как перекатываются мышцы.
Он истязал себя. Выбивал из себя дурь железом, пока она выбивала её нытьем. Ковал себя заново. Не ради красоты, не ради кубиков пресса, а ради того, чтобы стать несущей стеной.
Обида отступила, растворилась в вязком, тёплом понимании.
Он — зверь. Её личный, прирученный, но опасный зверь. Сегодня он показал зубы не ей, а её слабости. Он не дал девушке того, что она хотела — никотина, и не дал того, чем она привыкла заменять всё остальное — секса, потому что знал: сейчас это не поможет. Это будет суррогат.
Кириллу нужен результат. Ему нужен тот самый «Петрович с чемоданами». Ему нужно подтверждение, что всё это — их побег, их грязь, их любовь — было не зря. Ради этого результата он готов терпеть её ломку и своё воздержание.
