С Артёмом я рассчиталась по полной – сначала истерикой, потом холодным презрением, а в довершение – белыми шрамами на плече. Клятва «жить назло» висела в воздухе общажной комнаты, как запах сигарет – не выветривался. Ирка и Регина что-то чувствовали, но их понимание было таким же поверхностным, как слой пыли на подоконнике: они видели, что я изменилась, но не понимали, почему я иногда сидела часами, уставившись в стену, или уходила в душ на полчаса, а возвращалась с красными глазами.
Я попыталась жить. А точнее – трахаться. Назло. Но чёртов абьюзный поцик, кажется, сглазил меня или наслал порчу. Парней как корова языком слизала. Пыталась знакомиться в клубах – попадались алкаши, которые уже после третьей фразы лезли лизаться, а изо рта у них воняло в лучшем случае бухлом, а чаще – блевотиной. Пыталась через общих знакомых – вылезали либо недотёпы вроде Феди, с их робкими взглядами и дрожащими руками, либо философы, которые начинали читать лекции о смысле жизни, а их члены так и оставались вялым довеском к их "глубоким" душам. Даже на сайтах потолкалась – в основном запросы на «встречу с серьёзной девушкой для семьи», пока в переписке не проскакивало «а в попу дашь?». Месяц. Два. Всё тщетно! Тело, избалованное жёсткими приёмами Егора и техничными ласками Артёма, начинало сходить с ума. Сиськи наливались тяжестью по утрам, становились такими чувствительными, что даже ткань футболки казалась наждачкой, трущейся о набухшие соски, и я просыпалась с ноющей болью в груди, как будто внутри кто-то накачивал их воздухом. Низ живота ныл тупой, назойливой болью, которая начиналась с утра и нарастала к вечеру, как будто там завязывался узел, тянущий всё тело вниз. А между ног пульсировала пустота, которую не заполняли ни пальцы, ни струя душа – вагина сжималась в конвульсиях от одиночества, выделяя смазку даже от случайных мыслей, и я чувствовала, как трусики намокают в самый неподходящий момент.
Я мастурбировала, как ебанутая, чтобы хоть как-то снять эту пытку. Поначалу это было отчаянием, а потом – ритуалом. Когда комната пустовала, я ложилась на кровать, снимала трусы и начинала. Сначала просто пальцами: средний и указательный входили во влагалище, скользкие от смазки, которая появлялась мгновенно, как только я касалась клитора. Клитор набухал под пальцами, становился горячим и чувствительным, как обнажённый нерв, и я крутила его – сначала медленно, чувствуя, как волны тепла расходятся от него по бёдрам, по животу, вверх к груди. Сиськи тяжелели ещё больше, соски твердели как камни, и я одной рукой мяла их, сжимая до боли, которая смешивалась с удовольствием, словно это был сладкий яд. Влагалище сжималось вокруг пальцев, стенки пульсировали, выделяя густую, вязкую жидкость, которая стекала по пальцам на ладонь, на простыню. Эмоции были смешанными: сначала облегчение, как будто расчёсываешь зудящий укус, потом вина – почему я одна, почему никто не делает это за меня? Оргазм приходил судорогой – тело выгибалось дугой, мышцы живота сокращались, вагина сжималась так сильно, что пальцы выталкивало наружу, и я кончала с тихим стоном, кусая губу. Но после – пустота, ещё большая, чем до. Тело расслаблялось, но душа ныла, как открытая рана.
В душе было проще – вода маскировала всё. Я включала горячую струю, садилась на корточки, раздвигала ноги и направляла лейку прямо на клитор. Вода била сильно, как пальцы, но без тепла человеческого тела. Клитор отзывался мгновенно – набухал, гудел, и волны удовольствия расходились по промежности, по бёдрам, вверх по позвоночнику. Я вставляла пальцы в пизду, чувствуя, как вода смешивается с моей смазкой, делая всё скользким и горячим. Физиология брала верх: стенки влагалища сжимались, мышцы таза сокращались, и оргазм накатывал как цунами – тело тряслось, я опиралась на стену, чтобы не упасть, и стонала под шум воды, чувствуя, как слизь вытекает из меня, смешиваясь с водой на полу. Эмоции здесь были чище: облегчение, как после долгого воздержания, но с привкусом одиночества – вода холодная, бездушная, не обнимет, не поцелует. Да ещё и душ ассоциировался с Чистым…
Однажды это случилось даже на лекции. Сидела в аудитории, слушала монотонный голос препода по философии, и вдруг низ живота свело таким спазмом, что я зажмурилась. Клитор пульсировал в трусах, вагина сжалась, и я почувствовала, как намокаю – смазка пропитывала ткань, теплая, вязкая. Я скрестила ноги, сжала бёдра, пытаясь подавить, но это только усилило эффект: давление на клитор вызвало волну тепла. Я незаметно сунула руку в карман джинсов, прижала через ткань. Пальцы двигались еле заметно, кругами, и оргазм пришёл тихо, как судорога – тело напряглось, я заставила себе не дышать, чтобы не застонать, и почувствовала, как моя жидкость вытекает, пропитывая трусы и джинсы. Физиология была на пике: сердце колотилось, щёки горели, но эмоции – стыд и отчаяние. Я подозревала, что другие девушки чувствуют моё состояние – рядом со мной сидевшая Алинка вдруг наморщила лоб и принюхалась, как будто уловила запах возбуждения, сладковатый, который я сама чувствовала. Ещё одна девчонка сзади шепнула подруге: "Ты чувствуешь? Как будто кто-то... ". Я краснела и отводила глаза, и боялась, что краснота выдаст меня. Тело предавало, выставляло напоказ.
Я зверела. Ирка, моя вечно-прямолинейная сожительница, зверела рядом. Она с её-то характером – рельс рельсом – и вовсе была обречена на безбрачие. Парни на неё засматривались, пока она не открывала рот. А открыв, через пять минут отправляла их куда подальше своим фирменным, леденящим взглядом и словами, которые резали, как тот самый канцелярский нож. Она тоже ходила мрачнее тучи, её мощные плечи были постоянно напряжены, а в глазах стояло то самое выражение, с которым она когда-то пригрозила выкинуть меня с балкона. А тут ещё мы временно остались без Регины – она схватила сильнейший гайморит, и её положили в больницу. И вот однажды вечером, когда тишина в комнате стала невыносимой, а по телу ползли мурашки от фрустрации, Ирка не выдержала.
– Ленка!
– М?
– Слушай, а давай... – она запнулась, что для неё было редкостью. – Давай по-дружески... ну, поможем друг дружке. А то я с ума сойду.
Я поняла её с полуслова. Но во мне всё сжалось в комок – не от брезгливости, а от чего-то другого. От воспоминания о той парочке. От стыда. От ощущения, что это будет последним, самым жалким падением.
– Ир, блядь, нет, – выдохнула я, отвернувшись к стене. – Ты что, совсем ебанулась? Мы же не лесбы.
– Я и не предлагаю в лесбы записываться, – её голос стал резким, обидчивым. – Речь о разрядке. Ты чего, думаешь, я не чувствую, так от тебя несёт каждый день! Думаешь, мне непонятно, с хера ли ты по полчаса в душе торчишь? Да ты течёшь с голодухи, как и я.
- Ир, НЕТ!
– Ладно. Забудь.
– Забуду.
Мы замолчали. Но напряжение в комнате не спало, а только сгустилось. А на следующий день всё и случилось. Я уже залрёмывала, уткнувшись лицом в подушку, когда услышала, как скрипнула её кровать. Потом шаги. Одеяло на мне приподнялось, и на мою кровать обрушилась тяжесть. Ирка. Она пахла мылом и чем-то дико знакомым – женским потом, злостью и отчаянием.
– Ирка, блядь, ты чего, сдурела? – попыталась я вырваться, но её руки, сильные от постоянного спорта, схватили меня за запястья и прижали к матрасу. Боль в запястьях была резкой, как укол, – мышцы напряглись, кожа растянулась под её хваткой, и я почувствовала, как кровь пульсирует под пальцами, пытаясь прорваться сквозь давление.
– Молчи, – прошипела она мне прямо в ухо. Голос был не злым, а каким-то... вымученным. – Просто помолчи. Просто не мешай. Расслабься, ну…
Это было насилие. Чистой воды. Но странное дело – внутри у меня не поднялась волна ужаса, как тогда в чужой квартире. Не было даже злости. Было пустое, почти научное любопытство и та самая, давно копившаяся, животная потребность, чтобы кто-то, что угодно, наконец прекратило этот внутренний зуд. Мои мышцы расслабились, тело обмякло под её весом, и я почувствовала, как моя грудь от прикосновения её руки горячеет, соски твердеют, а внизу живота теплеет от адреналина – не от желания, а от неожиданности, от того, что контроль уходит.
Я перестала сопротивляться. Не то чтобы позволила – я просто замерла. Она, чувствуя это, отпустила мои руки, но не отстранилась. Её губы грубо прижались к моим, язык настойчиво полез в рот. Поцелуй был жёстким, без намёка на нежность, больше похожим на укус – зубы слегка царапнули мою губу, слюна смешалась с моей, горячая и вязкая, и я почувствовала вкус её – солёный, с привкусом зубной пасты и чего-то металлического, как от напряжённого ожидания. Её руки срывали с меня футболку, пальцы впиваясь в кожу плеч, оставляя красные следы, и когда ткань задралась, холодный воздух обдал мою грудь, соски мгновенно сжались, как будто тело само решило ответить на агрессию. Она сдавила мою грудь так сильно, что я аж крякнула от боли – пальцы вдавились в мягкую плоть, сминая её, как тесто, и волна острой, режущей боли прошла от сосков по всему телу, смешиваясь с теплом, которое начало разливаться от живота вниз. Боль была знакомой – как от выкручивания сосков Егором, но здесь без страсти, чисто механически, и это вызывало странное ощущение: стыд от того, что тело предаёт, реагируя на грубость, и облегчение от того, что наконец-то хоть кто-то касается.
Она не спрашивала, не просила, не искала клитора. Она действовала с прямолинейной эффективностью солдата, выполняющего задачу. Перевернула меня на живот, придавила своей тяжестью. Её бедра прижались к моим ягодицам, и я почувствовала её тепло через ткань, её пот, смешанный с моим. Я слышала её тяжёлое дыхание – прерывистое, как после тренировки, с лёгким хрипом от напряжения. Потом в темноте послышался знакомый шелест – она рылась в тумбочке, и через мгновение что-то холодное и скользкое, обильно смазанное лубрикантом, с силой вошло в меня.
