Мы кончили почти одновременно – крик, вырвавшийся у нас обоих, был немым от напряжения: я завыла, пизда сжалась в оргазме, выплеснув сок, он зарычал, вбиваясь глубже, сперма хлынула внутрь. Он рухнул на меня, и мы лежали среди разгрома, созданного нами, дыша в унисон – тела липкие от пота, спермы, чернил. Хаос был достигнут. Полный, абсолютный, материальный. Он поднял голову, глядя на испорченные чернилами и нашими жидкостями листы.
– Вот он, твой синтез, – выдохнула я, указывая на этот беспорядок. – Слова, плоть, чернила, пот. Всё перемешалось. Опиши это. Если сможешь.
Я встала, отряхнулась, оделась. Он сидел на полу, среди обломков своего прежнего, стерильного мира, и смотрел на меня не как на женщину, не как на соавтора. Как на стихию.
– Ты… ты что со мной сделала? – спросил он тихо.
– То же, что ты хотел сделать со словами, – сказала я, поправляя волосы. – Оживила. Назло всем правилам.
Я ушла, оставив его одного. На пороге обернулась. Он уже не смотрел на меня. Он смотрел на испачканные листы, и его пальцы тянулись к упавшей ручке. На его лице не было ни стыда, ни отчаяния. Была сосредоточенность. Словно он наконец-то увидел начало того самого предложения, которое не мог найти годами. А я шла по вечерней улице и чувствовала не усталость, а странную, новую для себя полноту. Я не просто трахалась. Я творила. Я брала умного, сложного, сломленного мужчину и лепила из него того, кем он хотел быть, но боялся. И в этом была власть сильнее, чем у Константина с его верёвками, или у Егора с его наглостью. Это была власть не над телом, а над самой сутью. Над чьей-то душой, запутавшейся в словах. И это, чёрт возьми, было самым сильным наркотиком из всех, что я пробовала.
