Я лежала на Марине сверху в позе 69. Моя пизда была над её лицом, её – под моим ртом. Я вылизывала её жадно – язык нырял в пизду, сосал клитор, пальцы трахали её, смазка текла по моему подбородку. Она лизала старательно. Внезапно открылась дверь, которую я забыла запереть, и вошла Ирка. Её лицо, обычно каменное, исказилось гримасой не шока, а глубочайшего изумления. Она молча развернулась и вышла. Марина перепугалась, и на этом наш секс закончился. У неё началась истерика, и я еле её успокоила и выпроводила.
Вечер был очень импульсивный.
– Ты в своём уме? – голос Ирки был не криком, а низким, опасным гулом, как перед бурей. – Совсем крыша поехала? Ты на эту мышильду посмотри! Она же не девочка, она тень уже! Ходит как под гипнозом! Ты что, не видишь?
– А ты что, святой дух? – выпалила я, задетая за живое. Стыд всегда превращался в злость. – Кто ко мне в кровать лез и щёткой в пизду долбил, а? Кто «помогал по-дружески»? Ты первая начала!
Ирка сделала шаг вперёд, и мне показалось, что она сейчас ударит. Но она лишь впилась в меня взглядом.
– Я не заставляла! – прошипела она так, что брызги слюны попали мне в лицо. – И мы с тобой были на равных! Обе с голодухи охуевшие! А это… – она рванула подбородком в сторону моей кровати, – это не равные. Это ты её насилуешь. Сломаешь человека, и всё. Она ж и так, гляжу, в себе не уверена, а ты её в гроб загонишь. На чьей будет совести… если она себе вены вскроет?
После её ухода, от её слов – «сломаешь человека» – в комнате стало тихо и холодно. Она назвала её человеком. И этим поставила на мне клеймо, которое было страшнее любого мата.
После её ухода я осталась в полной тишине. Слова Ирки висели в воздухе, как приговор. И на следующий день, когда пришла Марина, я взглянула на неё – по-настоящему взглянула. Не как на объект, а как на человека. Бледное, без кровинки лицо. Пустые, будто выцветшие глаза. Руки, которые чуть дрожали, когда она снимала одежду. Она была не «покорной». Она была сломленной.
И тогда, в приступе какого-то мазохистского любопытства, я решила провести последний, самый жестокий эксперимент. На следующий день, когда Марина пришла и разделась, я положила её на живот и, смазав пальцы, осторожно коснулась её ануса. Она вздрогнула всем телом, но не издала ни звука. Я вошла одним пальцем, потом вторым. Она лежала, уткнувшись лицом в матрас, её плечи были напряжены до дрожи. Я наклонилась и увидела – по её виску скатилась слеза. Потом ещё одна. Она плакала молча.
– Тебе неприятно? – спросила я, и голос мой прозвучал хрипло.
– Нет… Всё хорошо… – прошептала она в подушку.
– Не ври мне, – сказала я уже резко, вынимая пальцы.
Она перевернулась, и я увидела её лицо – мокрое от слёз, с раздувшимися губами, с выражением такого безысходного страдания, что у меня в глазах потемнело.
– Неприятно, – выдавила она наконец, всхлипывая. – И противно. Как и всё, что ты делаешь…
Она зажмурилась, словно ожидая, что я её сейчас ударю. А у меня от этих слов во рту у меня стало горько и солоно, будто я прикусила щёку до крови. Я схватила её за плечи и начала трясти, сама не понимая, зачем.
– Почему?! Почему ты тогда приходишь? Почему позволяешь?!
Она смотрела на меня сквозь слёзы, и в её взгляде была простая, детская логика отчаяния.
– Ты же велела… Я думала… тут такие правила. Если старшая… если так случилось… то надо подчиняться. Чтобы хуже не было.
Мир вокруг меня рухнул и собрался заново. Всё встало на свои, чудовищные места. Я не была для неё госпожой, любовницей, соблазнительницей. Я была ничем не лучше Олега и Ольги. Я была таким же, каким мог бы быть любой подонок в тёмном переулке. Я пользовалась не её желанием, а её страхом. Страхом забитой тихони, которая решила, что раз уж её изнасиловали, то таков закон – терпи дальше.
Я едва добежала до мойки, и меня стошнило. Потом я бросилась к ней, стала обнимать это худое, дрожащее тело, целовать её мокрое от слёз лицо, бормотать сквозь собственную истерику:
– Прости… Господи, прости меня, Марина… Я сволочь… Я конченая тварь… Я не имела… не имела права…
Я рыдала так, как не рыдала даже после изнасилования. Потому что тогда я была жертвой. А сейчас я сама стала монстром. И это было в тысячу раз страшнее.
Марина ушла, а я пролежала всю ночь, уставившись в потолок, не сомкнув глаз. Мысли крутились, как бешеные хомяки в колесе, но к утру они выстроились в одну, чёткую, ледяную линию. Просто отпустить её – было бы новым предательством. Сказать «извини» и забыть – трусостью. Я сломала её. Теперь я должна это исправить. Я не могла вернуть ей невинность или стереть память. Но я могла дать ей оружие. Оружие против таких, как я. Против страха, против беспомощности.
После лекций я без стука вошла в её комнату. Она была одна, сидела на кровати. Увидев меня встала.
– Ты хочешь здесь? – спросила она. – Девчонки скоро придут…
– Цс-с-с-с! – сказала я и прижала палец к её губам. Потом обняла. Поцеловала. Нежно, в висок.
– Пришло время менять жизнь, Марина. Я тебя убивала, а теперь я буду возвращать тебя к жизни. Собирайся. Я отведу тебя в одно место, где много железа и потных мощных мужчин. Оно называется «Атлант». Я сама буду тренировать тебя, чтобы ты стала сильной и крепкой. А после нового года я буду тебя водить на борьбу, где ты научишься драться. Там тоже есть мужчины, и кто знает, может кто-то из них тебе приглянется. И, – я подняла её лицо за подбородок и заглянула в глаза, в которых ещё был страх, – я останусь за старшую, но буду тебе как сестра, которая каждого порвёт, кто тебя обидит. Я буду жить одной тобой, пока ты не скажешь мне, что простила меня. Даже если мне на это понадобится вся жизнь. Собирайся!
